«Якобинцу не приходитъ на умъ ни малѣйшее сомнѣніе относительно того, въ состояніи ли онъ и его кружокъ взять на себя бразды правленія; способенъ ли онъ, съ своимъ посредственнымъ образованіемъ и умомъ, съ своими фразами школьной латыни, съ своей почерпнутой изъ какой-нибудь популярной библіотеки ученостью, съ своими свѣдѣніями, нахватанными въ кофейняхъ и въ газетахъ, съ своей опытностью, вынесенной изъ городского совѣта или клуба, — способенъ ли онъ рѣшать, не задумываясь, тѣ обширные и сложные вопросы, къ которымъ выдающіеся люди и спеціалисты приступаютъ съ нерѣшительностью. Властолюбіе и надменность якобинцевъ находятъ себѣ полное удовлетвореніе, благодаря обстоятельствамъ времени. Вся эта масса якобинцевъ, призванныхъ къ власти, всѣ эти адвокаты, стряпчіе, врачи, фельдшера, газетчики, священники, художники и литераторы третьей или четвертой величины уподобились пастуху въ сказкѣ, нашедшему въ своемъ шалашѣ грамоту, призывающую его на престолъ. Какой контрастъ между неприглядностью прежняго состоянія и величіемъ, которымъ облекаетъ якобинца новая теорія! Какъ долженъ полюбить онъ эту теорію, которая поднимаетъ его такъ высоко въ его собственныхъ глазахъ! Онъ усердно читаетъ и перечитываетъ «Декларацію правъ», конституцію и всѣ офиціальные документы, предоставляющіе ему его великія полномочія, онъ наполняетъ ими свое воображеніе и тотчасъ принимаетъ тонъ, соотвѣтствующій его новому достоинству». Тэнъ приводитъ образчики языка, который употребляли одинаково всѣ якобинцы, отъ главныхъ вождей до послѣдняго фигуранта. При открытіи клуба въ Труа школьный учитель давалъ совѣтъ матерямъ «научать дѣтей, какъ только они начнутъ лепетать, что они родились свободными и равными въ правахъ первымъ властелинамъ вселенной».
Мы здѣсь дошли до оригинальной особенности психологіи Тэна. Самый замѣчательный отдѣлъ его книги «Объ умѣ» составляетъ его попытка объяснить различіе между нормальнымъ и патологическимъ способомъ дѣйствія человѣческаго ума. Граница между этими двумя областями едва замѣтна. Нормальное состояніе ума основано на извѣстномъ психическомъ равновѣсіи, которое легко можетъ быть нарушено, — на способности контролировать процессъ мысли извѣстнымъ чутьемъ дѣйствительности, которое легко можетъ быть утрачено. Передъ сознаніемъ человѣка постепенно и невольно возникаютъ различныя представленія и образы забытыхъ ощущеній; они причудливо складываются и всегда готовы превратиться въ иллюзіи, если не встрѣчаютъ себѣ препятствія и противовѣса со стороны другихъ ощущеній и образовъ, которые служатъ имъ провѣркой, — и этимъ поддерживается нормальное состояніе психической жизни. Но лишь только этотъ противовѣсъ ослабѣваетъ, въ умѣ упрочивается иллюзія, доходитъ до галлюцинаціи и начинается состояніе бреда. На такіе моменты психологія Тэна бросаетъ свой самый рѣзкій свѣтъ: «Безуміе, — читаемъ мы въ книгѣ Тэна, написанной за много лѣтъ до описанія имъ сентябрьскихъ убійствъ, — всегда сторожитъ насъ на межѣ нормальнаго состоянія, ибо та комбинація элементовъ, которую мы называемъ здоровьемъ — ничто иное, какъ счастливый случай, который наступаетъ и повторяется только благодаря постоянной побѣдѣ надъ противными силами. Но эти послѣднія всегда налицо; простая случайность можетъ дать имъ перевѣсъ; имъ немногаго недостаетъ до побѣды. Въ моральномъ, какъ и въ физическомъ отношеніи, та форма, которую мы называемъ нормальной, какъ бы часто она ни встрѣчалась, на самомъ дѣлѣ все-таки проявляется въ жизни лишь среди безконечнаго числа всевозможныхъ искаженій... Можно сравнить темную для насъ работу природы, слѣдствіемъ которой является (нормальное) сознаніе, съ шествіемъ того раба, который послѣ побоища въ циркѣ проходилъ но аренѣ съ яйцомъ въ рукѣ среди утомленныхъ львовъ и насыщенныхъ тигровъ; — если онъ достигалъ благополучно цѣли, его отпускали на волю. Подобнымъ образомъ подвигается впередъ жизнь духа среди сутолоки уродливыхъ стремленій и дикихъ безумствъ».
Такое нарушеніе умственнаго равновѣсія случилось и съ якобинцами, вслѣдствіе внезапнаго возвышенія ихъ къ безграничной власти. Но въ психическомъ строѣ якобинцевъ коренились условія для помѣшательства еще болѣе рокового по своимъ послѣдствіямъ. Какъ чутье дѣйствительности, такъ и понятіе справедливости нуждается въ психическомъ равновѣсіи, чтобы сохранить силу надъ человѣкомъ; но и чувство справедливости также было искажено у якобинцевъ.
Якобинцы выводятъ свое право на деспотическую власть изъ Общественнаго договора, въ силу котораго всѣ участники договора состоятъ равноправными членами суверена. Но якобинецъ не удовлетворяется приходящейся на него долею верховной власти; свою царственную власть онъ готовъ дѣлить только съ своими единомышленниками. Всѣ прочіе, не вполнѣ примыкающіе къ его партіи, лишаются своей доли верховной власти, которая цѣликомъ переходитъ къ якобинцамъ. Такимъ образомъ догматъ, провозглашающій народовластіе, на дѣлѣ приводитъ къ диктатурѣ меньшинства, къ безграничной, непогрѣшимой власти пяти — шести тысячъ парижскихъ якобинцевъ надъ Франціей.
Мало того, всякій, кто отвергаетъ якобинскую теорію, представляется негодяемъ, общественнымъ злодѣемъ, врагомъ народа. Оттого диктатура влечетъ за собою проскрипцію. Диктатура якобинцевъ не есть только господство меньшинства надъ большинствомъ, это господство честнаго и чистаго меньшинства надъ порочной и негодной толпой. Въ силу якобинской теоріи французскій народъ распадается на два класса: съ одной стороны, аристократы, фанатики, эгоисты, порочные люди, короче -- всѣ плохіе граждане; съ другой стороны — патріоты, философы, люди добродѣтельные, т.-е. всѣ члены якобинской секты. Отсюда новый мотивъ для надменности якобинца. Такъ какъ онъ воплощаетъ въ себѣ добродѣтель, то всякій противникъ его преступенъ. На добродѣтели лежитъ обязанность противодѣйствовать пороку, и отсюда ясна цѣль якобинскаго правительства. Она должна заключаться въ томъ, «чтобы подчинять дурныхъ добрымъ или, что гораздо короче, истребить дурныхъ; въ виду этого слѣдуетъ примѣнять въ самыхъ широкихъ размѣрахъ конфискацію, заключеніе, ссылку, разстрѣляніе, утопленіе и гильотину. Противъ измѣнниковъ все дозволено и похвально. Якобинецъ, канонизировавъ свои убійства, убиваетъ изъ «любви къ ближнему». «Такъ, — заключаетъ Тэнъ, — завершается этотъ психологическій типъ тѣмъ самымъ способомъ, какимъ средневѣковой богословъ становился инквизиторомъ. Чрезвычайные контрасты сливаются въ образованіи якобинскаго типа: это — безумецъ, обладающій логикой; чудовище, признающее въ себѣ совѣсть; подъ гнетомъ его теоріи и гордости въ немъ развилась двойная уродливость — ума и сердца; онъ утратилъ здравый смыслъ и онъ извратилъ свой нравственный смыслъ. Не спуская глазъ съ своихъ отвлеченныхъ формулъ, онъ пересталъ видѣть дѣйствительныхъ людей; въ силу постояннаго самовосхищенія, онъ сталъ признавать въ своихъ противникахъ и даже соперникахъ лишь преступниковъ, достойныхъ казни. На этомъ склонѣ ничто не можетъ его удержать; называя вещи на-выворотъ, онъ извратилъ въ себѣ драгоцѣнныя понятія, которыя возвращаютъ насъ на почву истины и справедливости. Никакой свѣтъ уже не проникнетъ болѣе въ глаза тѣхъ, кто принимаетъ свое ослѣпленіе за прозорливость; никакое угрызеніе совѣсти не смущаетъ души того, кто возвелъ свое варварство въ патріотизмъ и свои преступленія въ долгъ».
Таково психологическое объясненіе произростанія якобинскаго типа у Тэна со всѣми корнями этого роста — властолюбіемъ и самомнѣніемъ, наклонностью къ разсудочному доктринерству, излюбленной теоріей народовластія и во имя ея съ захватомъ диктатуры надъ народомъ и — наконецъ — патологическимъ искривленіемъ типа, съ бредомъ величія, жаждою крови и маніей убійства (l’idée homicide). Гамма элементовъ полная или почти полная; нужно принять въ разсчетъ еще элементъ страха, которымъ Мишле односторонне объяснялъ весь терроръ (la peur faisait la terreur), и вліяніе котораго самъ Тэнъ такъ мастерски выставилъ, какъ мы увидимъ, въ своихъ характеристикахъ якобинскихъ комиссаровъ.
Эта характеристика якобинскаго типа сопровождается у Тэна весьма цѣннымъ дополненіемъ — изслѣдованіемъ о томъ, въ какихъ слояхъ общества преимущественно набиралось якобинство, и какое вліяніе имѣла степень образованія на предрасположеніе отдѣльныхъ лицъ къ якобинскимъ идеаламъ. Этотъ трудъ Тэна представляетъ собою оригинальную попытку создать новую науку соціальной психологіи, характеризовать психическій складъ отдѣльныхъ народныхъ слоевъ, указать мѣстныя условія, благопріятствовавшія произростанію извѣстнаго политическаго типа въ народномъ организмѣ. Въ своей попыткѣ составить, такъ сказать, очеркъ распространенія якобинской фауны во Франціи Тэнъ въ замѣчательной степени проявилъ въ тѣсномъ взаимодѣйствіи двѣ выдающіяся способности, столь рѣдко встрѣчающіяся въ одномъ ученомъ — тонкій психологическій анализъ и мѣткій глазъ статистика, дѣлающій свои обобщенія на основаніи кропотливыхъ, систематически веденныхъ изысканій.
* * *
Оказывается, что никакой классъ, никакія житейскія условія не гарантируютъ людей вполнѣ отъ психологическихъ дефектовъ и отъ увлеченія ложными теоріями. Среди якобинцевъ мы встрѣчаемъ юриста, генеральнаго адвоката при Парижскомъ парламентѣ, Эро де Сешелля, «протеже королевы», одного изъ предсѣдателей этого парламента Лепельтье Сенъ-Фаржо, богатѣйшаго собственника Франціи, генерала родомъ изъ владѣтельныхъ принцевъ Германіи, Charles de Hesse и даже принца крови, четвертый «персонажъ» послѣ короля, герцога Орлеанскаго.
Всего менѣе благопріятенъ для произростанія якобинскаго типа противоположный, нижній слой народа. Крестьянамъ и чернорабочимъ, — говоритъ Тэнъ, — мысль которыхъ, отяжелѣвъ отъ механическаго труда, не идетъ далѣе горизонта ихъ деревни, поглощена заботой о ежедневномъ хлѣбѣ, всякая отвлеченная теорія непонятна. Если они слушаютъ догмы новаго катехизиса, то такъ, какъ они слушали догмы стараго, не понимая ихъ. У нихъ органъ, ухватывающій «абстракціи», не развитъ. Если вы ихъ поведете въ клубъ, они тамъ заснутъ. Чтобы ихъ пробудить, имъ нужно заявить о возстановленіи десятины и феодальныхъ правъ. Ихъ можно увлечь только на какой нибудь погромъ; а впослѣдствіи, когда якобинцы въ Конвентѣ захотятъ отобрать у нихъ хлѣбъ или подвергнуть его таксѣ, они проявятъ при республикѣ такое же сопротивленіе, какъ при королѣ.