Въ другой разъ Тэнъ писалъ: «Я справлялся у людей, которые знакомы съ способомъ работы Тьера; онъ, повидимому, самъ читалъ мало, заставлялъ читать другихъ и часто довольствовался ихъ извлеченіемъ (résumé); его главной заботою было создать въ головѣ повѣствованіе бѣглое, легкое, пріятное; успѣвши въ этомъ, онъ вечеромъ передавалъ его Минье или Бартелеми Сентъ-Илеру, затѣмъ диктовалъ его ораторскимъ пошибомъ, какъ докладъ съ трибуны, или разсказъ въ салонѣ, сокращая, закругляя, подчиняя точную истину потребности пріятнаго и яснаго разсказа. Необходимо было бы провѣрить его анекдоты».
Тэнъ высоко ставилъ Мишле, какъ писателя, и посвятилъ ему очень сочувственную статью. Но онъ былъ очень невысокаго мнѣнія о его исторіи революціи, познакомившись съ ней ближе: «Я имѣлъ случай убѣдиться, провѣривъ ихъ по документамъ, что нѣкоторыя изъ лучшихъ страницъ Мишле — чистая фантазія, восхитительные узоры, разведенные на исторической канвѣ скудной и сухой — напр. сцена, когда толпа съ торжествомъ вноситъ Марата въ Конвентъ, послѣ его оправданія судомъ»... Вся исторія Мишле, наконецъ, стала представляться Тэну плодомъ воображенія (une oeuvre d’imagination).
А по мѣрѣ того, какъ Тэнъ углублялся въ первоисточники по исторіи революціи, онъ разочаровывался не только въ ея историкахъ, но и въ ней самой: «Французская революція, писалъ онъ, наблюдаемая вблизи и на основаніи подлинныхъ источниковъ, совершенно различна отъ той, которую мы себѣ воображаемъ».
По его собственному признанію, когда онъ началъ заниматься «Старымъ порядкомъ» и революціей, онъ раздѣлялъ господствующее мнѣніе и лишь факты, подлинные историческіе тексты, подробности, изученныя по источникамъ, побудили его измѣнить это мнѣніе.
Выло время, когда онъ съ патріотической гордостью даже вступался за революцію. Сравнивая англійскую революцію съ французской, онъ отдавалъ преимущество послѣдней, потому что она «преобразила Европу», тогда какъ «ваша», т. е. англійская, «принесла пользу только вамъ». Теперь «изученіе документовъ» сдѣлало его идолоборцемъ».
Тэнъ не безъ сожалѣнія оторвался отъ своихъ прежнихъ воззрѣній. Въ политикѣ, говорилъ онъ, мы живемъ въ кругу идей совершенно установленныхъ; и столько же опасно, какъ и непріятно бороться противъ идей и мнѣній, въ которыхъ вся публика воспитана; я самъ раздѣлялъ эти мнѣнія въ началѣ моихъ изысканій и долженъ былъ разстаться съ ними не безъ усилій и не безъ огорченій. По факты, съ которыми познакомился Тэнъ, были слишкомъ краснорѣчивы и убѣдительны. «Для меня теперь ясно, писалъ потомъ Тэнъ, что съ 1828 года и появленія книги Тьера мы живемъ въ добровольной иллюзіи насчетъ революціонной эпохи. Драма, поэзія, философія, болѣе или менѣе гуманитарная, возвеличили всѣхъ этихъ дѣятелей революціи; Робеспьеръ напр. былъ лишь пѣшкой, — плохой литераторъ, говорунъ изъ провинціальной академіи».
Иллюзія, которая разсѣялась для Тэна, когда онъ вглядѣлся въ историческую дѣйствительность, относилась не только къ дѣятелямъ революціи, но и къ самой революціи. Она представлялась ему теперь ошибкой. Ошибкой былъ не самый переворотъ, положившій конецъ старому порядку, но ошибоченъ былъ способъ, посредствомъ котораго переворотъ былъ произведенъ. Возражая одному изъ своихъ критиковъ, Тэнъ пишетъ:
«Вы оправдываете революцію, указывая, что она укоренилась во Франціи и распространилась по Европѣ. Надо сговориться относительно смысла слова революція. Если вы разумѣете подъ этимъ уничтоженіе стараго порядка (произвольной королевской власти и феодализма) — вы совершенно правы: не только во Франціи, но въ большей части Германіи и въ Испаніи старый механизмъ пришелъ въ негодность и его оставалось только выбросить.
«Но эту операцію можно было произвести двумя способами: по англійскому и нѣмецкому способу — по принципамъ Локка и Штейна, или по способу французскому — по принципамъ Руссо. Современная исторія доказываетъ преимущество перваго метода. Во Франціи, гдѣ возобладалъ второй способъ, пришлось не только претерпѣть массовыя убійства (massacres) революціи и кровопролитіе имперіи, но роковыя послѣдствія принциповъ Руссо уцѣлѣли и продолжаютъ развиваться.
«Подъ именемъ народовластія у насъ происходили мятежи, революціи, государственные перевороты, и намъ, вѣроятно, предстоятъ еще такіе же. Подъ именемъ народовластія у насъ установилась чрезмѣрная централизація, вмѣшательство государства въ частную жизнь, всеобщая бюрократія со всѣми ея послѣдствіями. Централизація и всеобщая подача голосовъ — эти двѣ черты современной Франціи обусловливаютъ собою несовершенство ея организаціи — одновременно апоплексической и анемической».