Такіе люди не смущаются тѣмъ, что король въ правѣ, по конституціи, не утверждать законовъ, которые считаетъ вредными. Народъ держится мнѣнія, пишетъ современный полицейскій комиссаръ, что конституція безполезна и что одинъ только народъ законодатель. Парижскіе граждане полагаютъ, что они на улицѣ представляютъ собой то, что мы называемъ совокупностью гражданъ — l’universalité des citoyens. Въ этомъ ихъ поддерживаетъ Дантонъ, который имъ демонстрируетъ, что столица, состоя изъ гражданъ всѣхъ 83 департаментовъ, болѣе въ состояніи, чѣмъ кто либо, судить о поведеніи министровъ она, такъ сказать, главный часовой націи. А Робеспьеръ, оправдывая убійцъ мэра города Этампа, внушаетъ парижанамъ, что въ вопросахъ, требующихъ генія и гражданскаго чувства (цивизма), народъ не можетъ ошибаться, тогда какъ всѣ, кромѣ него, могутъ впадать въ большія заблужденія.
Изобразивъ толпу, Тэнъ описываетъ ея вождей — это Лежандръ, мясникъ, сохранившій и въ политикѣ пріемы быкобойца, пивоваръ Сантерръ, который своимъ зычнымъ голосомъ можетъ перекричать толпу, потрясающій всѣмъ руку на улицѣ и угощающій всѣхъ своимъ пивомъ за счетъ герцога Орлеанскаго — и нѣсколько интернаціональныхъ агитаторовъ — полякъ Лазовскій, обратившійся изъ франта въ санкюлота, профессіональный бунтовщикъ Ротондо и «Американецъ» Фурнье, вернувшійся изъ Санъ-Доминго плантаторъ, привыкнувшій тамъ истязать людей.
Поднять толпу было не трудно. Приближалось 20 іюня, годовщина бунта депутатовъ третьяго штата. Такой день нельзя было не отпраздновать насажденіемъ древа свободы на террасѣ Законодательнаго собранія, обычнымъ церемоніальнымъ маршемъ чрезъ него съ криками и пѣснями и подачей петицій королю, сообразныхъ съ обстоятельствами. Съ ранняго утра все рабочее и бродячее населеніе Парижа было на ногахъ. Власти, съ мэромъ Петіономъ во главѣ, прекрасно знали, что творится, афишами сдерживали народъ, а провокаторами его возбуждали. Въ половинѣ двѣнадцатаго Сантерръ выходитъ изъ своей пивной и въ сопровожденіи пушекъ, знамени и колесницы, везущей тополь, открываетъ шествіе. Громадная толпа приваливаетъ въ Собраніе. По предложенію Гаде и Верньо, рѣшено допустить петиціонеровъ. Законодательное собраніе слушаетъ безграмотную петицію, въ которой между прочимъ сказано: «Такова воля народа, и голова его стоитъ головы коронованныхъ деспотовъ. Эта голова генеалогическое древо націи и передъ этой крѣпкой головой долженъ склониться слабый тростникъ». Автору, замѣчаетъ Тэнъ, очевидно, извѣстна басня о дубѣ и тростникѣ. Собраніе выслушиваетъ рѣчь, въ которой требуютъ крови и заявляютъ, что народъ «на ногахъ» и готовъ искать своей правды. Въ многотысячной толпѣ нѣсколько кучекъ національной гвардіи, теряющейся «въ лѣсу» самыхъ разнообразныхъ пикъ; на одной изъ нихъ старые штаны съ надписью: «Да здравствуютъ санкюлоты!» Шествіе, продолжавшееся при звукѣ барабановъ и музыки болѣе часа, наконецъ кончено; толпа направляется ко дворцу и останавливается въ недоумѣніи. Но Сантерръ кричитъ: «Почему вы не идете во дворецъ? мы только для этого пришли». А артиллерійскій поручикъ (изъ національной гвардіи) командуетъ: «За мной, канонеры, прямо на врага». Въ мигъ залы дворца наполняются, двери уступаютъ подъ ударами топоровъ и въ большой залѣ Oeil de Boeuf толпа видитъ короля. Онъ почти одинъ, на скамейкѣ въ амбразурѣ большого окна. Невообразимый шумъ оглашаетъ залу: «Къ черту вето; вернуть министровъ патріотовъ, нужно, чтобы онъ подписалъ декреты, до тѣхъ поръ мы не уйдемъ». Наконецъ пробивается сквозь толпу Лежандръ: «Monsieur», начинаетъ онъ и, замѣтивъ удивленіе короля, повторяетъ: «да, Monsieur, слушайте насъ; вы для того и здѣсь, чтобы насъ слушать. Вы вѣроломны, вы насъ всегда обманывали, но смотрите, мѣра полна, народъ усталъ быть вашей игрушкой». Очень спокойно король отвѣтилъ: «Я никогда не уклонялся отъ конституціи... Вы уклоняетесь отъ закона».
Не разъ длинныя пики протягивались къ королю съ явно враждебнымъ намѣреніемъ, не разъ самые опасные субъекты — напр. мнимый побѣдитель Бастиліи, несшій на шестѣ головы Фулона, и Бертье, — пробивались къ нему — три часа, при невыносимой жарѣ, король оставался въ осадѣ. Понемногу ожесточеніе и возбужденіе стихали. Королю протягиваютъ на саблѣ національную кокарду — ему подаютъ красную феску, онъ ее надѣваетъ. — Раздаются крики: «да здравствуетъ народъ» и даже «да здравствуетъ король». Мало по малу къ королю протискиваются нѣсколько депутатовъ, нѣсколько офицеровъ національной гвардіи, является Петіонъ и льститъ народу. Наконецъ Сантерръ, убѣдившись, что дѣло не выгорѣло, принимаетъ на себя роль спасителя и кричитъ своимъ громовымъ голосомъ: «Я отвѣчаю за королевскую семью — предоставьте дѣло мнѣ». И къ 8 часамъ вечера толпа стала медленно очищать дворецъ. Такъ кончился подстроенный революціонерами натискъ «народа» на короля. Но это событіе имѣло неожиданныя для нихъ послѣдствія — взрывъ негодованія въ лучшихъ слояхъ народа. Лафайетъ, который въ это время командовалъ корпусомъ на границѣ, вспомнилъ о своемъ рыцарскомъ происхожденіи и вступился за короля и самъ пріѣзжалъ въ Парижъ; 75 директорій присоединились къ нему. Изъ множества городовъ стали поступать къ королю сочувственные адресы. Изъ самого Парижа поступилъ адресъ, подписи подъ которымъ занимали 247 страницъ и были засвидѣтельствованы 99 нотаріусами. Но эти протесты ни къ чему не привели, потому что исходили отъ людей мирныхъ, цивилизованныхъ, уважающихъ законъ и потому безпомощныхъ противъ «насильниковъ». Тэнъ прибѣгаетъ по этому поводу къ одной изъ обычныхъ ему реалистическихъ метафоръ. «Вообразите себѣ состязаніе между двумя людьми, изъ которыхъ одинъ разсуждаетъ здраво, другой умѣетъ только пускать фразы, но, встрѣтивъ по дорогѣ громаднаго дога, приласкалъ его и привелъ его съ собою, какъ союзника. Для дога прекрасныя разсужденія не что иное, какъ исписанная бумага или шумъ въ воздухѣ; съ глазами, налитыми кровью и устремленными на своего временнаго господина, онъ ждетъ только знака, чтобы броситься на врага, на котораго его натравятъ». Вся дальнѣйшая исторія революціи съ 20 іюня по 10 авг. — взятія Тюльерійскаго двора — вкладывается въ рамки этой метафоры: Постоянная травля дога и злобные прыжки этого дога, пока онъ не растерзалъ врага, а затѣмъ, полизавъ крови, сталъ терзать и своего «временнаго господина». Самую жалкую роль во всемъ этомъ игралъ «временный господинъ», т. е. Законодательное собраніе, руководимое жирондинцами. Это несчастное Собраніе является сатирой надъ парламентомъ, ибо его большинство все время противъ своей воли исполняетъ волю буйнаго меньшинства. Правая и центръ его — около двухъ третей всего числа — были противъ якобинцевъ и желали сохранить конституцію 1791 года и монархію. Объ этомъ свидѣтельствуетъ то, что большинство 115 голосами даже одобрило протестъ Лафайета и еще наканунѣ крушенія монархіи, 8 августа, несмотря на всѣ угрозы трибунъ, несмотря на то, что многіе изъ его членовъ на улицѣ подвергались брани и покушеніямъ убійцъ изъ толпы — Собраніе большинствомъ двухъ третей голосовъ отказалось предать суду Лафайета.
Рис. 13. Толпа въ Тюльери 20 іюня 1792 г.
И тѣмъ не менѣе это Собраніе было покорнымъ слугой той политики, которая обрекала на крушеніе конституціонную монархію. Но еще изумительнѣе вожди, за которыми шло Законодательное собраніе — жирондинцы... Это были люди лично честные и порядочные, люди съ отвращеніемъ относившіеся къ уличнымъ головорѣзамъ, которымъ они потакали, люди несочувствовавшіе идеаламъ якобинцевъ, съ которыми они два мѣсяца спустя вступили въ борьбу на жизнь и на смерть, и тѣмъ не менѣе на нихъ падаетъ большая доля отвѣтственности за торжество якобинцевъ, за терроръ и за канибализмъ, опозорившій Парижъ и Францію во время революціи. Они были классическими представителями тѣхъ политиковъ, которые несутъ на себѣ — не ословъ, а волковъ въ овчарню. Эта близорукость тѣмъ преступнѣе, что она связана была съ вопіющимъ нарушеніемъ идеаловъ, за которые боролись жирондинцы. Они стояли за народовластіе, за принципъ, что воля народа должна быть закономъ, а на дѣлѣ пренебрегали этими принципами. Весьма поучительно въ этомъ отношеніи признаніе, сдѣланное Бюзо, другомъ г-жи Роланъ, въ его мемуарахъ: «Большинство французскаго народа страстно желало монархіи и конституціи 1791 года... Въ особенности въ Парижѣ это желаніе господствовало и нисколько не скрывалось какъ въ частныхъ разговорахъ, такъ и въ обществѣ. Было только нѣсколько человѣкъ, благородныя и возвышенныя души которыхъ считали себя достойными быть республиканцами... Остальные желали, требовали лишь конституціи 1791 года и говорили о республиканцахъ такъ, какъ отзываются о маніакахъ (fous), чрезвычайно честныхъ».
И эти «чрезвычайно честные» маніаки довели Парижъ до сожженія Тюльери, до сентябрьскихъ убійствъ и навязали французскому народу не республику, о которой вздыхали, по словамъ Бюзо, возвышенныя души, а кровавую анархію. Злымъ геніемъ жирондинцевъ былъ тщеславный интриганъ Петіонъ, награжденный за свою оппозицію въ Національномъ собраніи званіемъ парижскаго мэра и примкнувшій къ господствующей фракціи жирондинцевъ. Но Петіонъ же своими интригами ихъ и погубилъ, предавши, какъ мы увидимъ, парижскую Коммуну якобинскимъ заговорщикамъ.
Рис. 14. Жирондинцы у г-жи Роланъ.