А въ слѣдующей главѣ Тэнъ ведетъ читателя въ Коммуну, гдѣ сотня индивидуумовъ изъ городского отребья захватили власть и распоряжаются всѣмъ какъ полновластные хозяева.

Они ежедневно налагаютъ свои невѣжественныя руки на всѣ вѣдомства государства, — финансы, армію, организацію подвоза жизненныхъ припасовъ, администрацію и судъ, — рискуя поломать колеса государственной машины и остановить ея дѣйствіе. Сегодня они вызываютъ къ себѣ военнаго министра или, вмѣсто него, товарища его завтра; они въ теченіе двухъ часовъ держатъ подъ арестомъ весь штатъ его канцеляріи — подъ предлогомъ поисковъ заподозрѣннаго ими типографщика. То они накладываютъ свою печать на «казначейство чрезвычайныхъ расходовъ»; то распускаютъ правительственную комиссію «снабженія Парижа продовольствіемъ»; то вмѣшиваются въ ходъ правосудія для того, чтобы затруднить защиту подсудимыхъ или пріостановить исполненіе постановленныхъ приговоровъ. Нѣтъ ни одного принципа, закона, постановленія, приговора, учрежденія или государственнаго чиновника, которые были бы ограждены отъ ихъ произвола. И подобно тому, какъ они наложили свою руку на власть, они накладываютъ ее и на деньги. Они не только вынудили у Законодательнаго собранія на «расходы по полиціи», т.-е. на содержаніе своей шайки, — 860.000 фр. въ мѣсяцъ, при чемъ опредѣлили срокъ платежа заднимъ числомъ съ 1 янв. 1792, такъ что получили сразу болѣе чѣмъ 6 милліоновъ; но, опоясавъ себя муниципальной лентой, они начали захватывать въ свою пользу въ «зданіяхъ, принадлежащихъ націи», т.-е. въ секвестрованныхъ ими частныхъ домахъ, все, что находилось въ нихъ цѣннаго. «Въ одномъ только изъ такихъ домовъ они забрали на 100.000 экю». У королевскаго казначея они присвоиваютъ себѣ цѣлый сундукъ съ драгоцѣнностями и цѣнными бумагами и 340.000 ливровъ деньгами. Ихъ комиссары привезли изъ Шантильи три запряженныхъ тройками фургона, нагруженныхъ «остатками имущества герцога Конде». Они берутъ на себя «перевозку мебели изъ домовъ эмигрантовъ», а въ парижскихъ церквахъ конфискуютъ распятія, колокола, рѣшетки, то есть все, что было изъ бронзы или желѣза, а кромѣ того подсвѣчники, кадила, сосуды, хранилища для мощей и статуи, т.-е. «все, что было серебрянаго» какъ на алтарѣ, такъ и въ ризницахъ, и по этому можно судить о громадности взятой ими добычи; чтобы перевезти къ нимъ серебряныя вещи изъ одной только церкви Маделены понадобился цѣлый фургонъ, запряженный четырьмя лошадьми, и т. д.

И всѣмъ этимъ награбленнымъ серебромъ они пользуются такъ же произвольно, какъ и присвоенной ими властью. Но эти господа знаютъ, что они калифы на часъ, и спѣшатъ проявить свою тиранію. Не говоря о множествѣ произведенныхъ ими арестовъ, они устраиваютъ повальный обыскъ въ Парижѣ; съ 6 часовъ вечера до 5 утра всякое движеніе по улицамъ прекращается; на всѣхъ заставахъ и перекресткахъ двойной караулъ; на каждой улицѣ обыскъ производится патрулемъ изъ 60 людей съ пиками, двери выламываются, замки отпираются слесарями, обыски производятся съ подвала до крыши, всѣ бумаги забираются и до 3.000 человѣкъ всякаго возраста и пола уводятся въ тюрьмы. Однако со стороны нѣкоторыхъ секцій уже проявляется неудовольствіе этими мнимыми уполномоченными и на основаніи этого протеста Законодательное собраніе назначаетъ новые выборы; напрасно захватная Коммуна рѣшаетъ, по предложенію Манюэля, что она не сложитъ своихъ полномочій, пока будетъ длиться общественная опасность. Приходится спѣшить. На слѣдующій день уже соберутся избиратели. «Чтобы остаться въ городской думѣ и чтобы пройти на предстоящихъ выборахъ въ Конвентъ, вожаки должны поразить Парижъ, и въ тотъ же день». — А этотъ день — второе сентября.

Уже съ 23 авг. планъ сентябрьскихъ убійствъ назрѣвалъ у членовъ Коммуны и каждый изъ нихъ принималъ на себя соотвѣтствующую ему роль. Впереди всѣхъ Маратъ, предложившій и проповѣдовавшій эту операцію. Съ его стороны это вполнѣ естественно. Она ничто иное, какъ итогъ всей его политики: диктаторъ или трибунъ, съ неограниченнымъ полномочіемъ убивать, но безъ всякой иной власти, прикованный къ своей роли и отвѣтственный — такова съ іюля 1789 г. программа Марата, и онъ не стыдится ея. Тѣмъ хуже для тѣхъ, кто не на высотѣ ея пониманія. Съ перваго раза онъ понялъ характеръ революціи , не по геніальности, а по внутреннему сочувствію, уже три года страдая маніей подозрительности и душегубства, утративъ способность правильно разсуждать и сдѣлавшись газетчикомъ, столь однообразнымъ въ своемъ продолжительномъ пароксизмѣ, что, читая его нумера, какъ будто слышишь непрерывающійся, глухой голосъ изъ кельи сумасшедшаго. Уже съ 19 августа онъ натравливаетъ народъ на тюрьмы.

Но такой сумасшедшій годенъ только быть подстрекателемъ — и развѣ только въ послѣдній моментъ фигурировать въ послѣднихъ роляхъ. Главный предприниматель другихъ размѣровъ — это Дантонъ, настоящій вождь людей по своему прошлому и по своему положенію, по своему простонародному цинизму, манерамъ и языку. По своей способности быть иниціаторомъ и повелѣвать, по необузданной силѣ тѣлеснаго сложенія и духа, по физической внушительности своей кипучей и захватывающей воли — онъ какъ нарочно приспособленъ къ этому страшному дѣлу. Одинъ онъ изъ членовъ Коммуны сталъ министромъ, и только онъ въ состояніи покрыть муниципальное покушеніе патронажемъ или косностью центральной власти. Одинъ онъ изъ членовъ Коммуны и министерства способенъ дать импульсъ и организовать дѣло въ путаницѣ революціоннаго хаоса и теперь, какъ въ совѣтѣ министровъ, такъ и въ городской думѣ — онъ всѣмъ управляетъ. Среди безсвязныхъ препирательствъ, неожиданныхъ предложеній, ругательствъ, хожденія взадъ и впередъ петиціонеровъ, онъ своимъ голосомъ «Стентора», своими жестами атлета, своими страшными угрозами подавляетъ своихъ товарищей, присвоиваетъ себѣ ихъ обязанности, навязываетъ имъ избранныхъ имъ лицъ, беретъ все на себя, дѣлаетъ предложенія, постановленія, издаетъ прокламаціи, безотчетно черпаетъ милліоны изъ казны, кидаетъ ихъ горстями своимъ догамъ изъ клуба кордельеровъ и Коммуны, однимъ 20.000, другимъ 10.000 «на революцію» «за ихъ патріотизмъ». Вслѣдствіе этого весь персоналъ секцій и клубовъ въ его рукахъ. Съ такой свитой можно все сдѣлать во время анархіи. На самомъ дѣлѣ въ теченіе августа и сентября Дантонъ царствовалъ, и онъ могъ сказать о второмъ сентября такъ же вѣрно, какъ и о десятомъ августа: «Это было мое дѣло!» Слова эти были сказаны Дантономъ герцогу Шартрскому, присланному генераломъ Келлерманомъ въ Парижъ съ извѣщеніемъ объ одержанной при Вальми побѣдѣ и высказавшемуся въ разговорѣ съ Дантономъ неодобрительно о сентябрьскихъ убійствахъ. Весь разговоръ между ними приведенъ Тэномъ со словъ лица, слышавшаго разсказъ непосредственно изъ устъ Луи Филиппа.

«Это было мое дѣло»! Это признаніе подтверждено Тэномъ такимъ рядомъ фактовъ и свидѣтельствъ, что ихъ было бы совершенно достаточно для составленія обвинительнаго акта въ уголовномъ процессѣ. Но Тэнъ рисуетъ въ Дантонѣ не преступника только, а всего человѣка: «Не то, чтобы онъ былъ мстителенъ и кровожаденъ по натурѣ. Совсѣмъ наоборотъ: при темпераментѣ мясника, у него сердце человѣка и тутъ же, рискуя компрометировать себя, онъ противъ воли Марата и Робеспьера спасаетъ своихъ политическихъ противниковъ, Дюпора, Бриссо, жирондинцевъ, всю прежнюю правую. Не то, чтобы онъ былъ ослѣпленъ страхомъ, ненавистью или теоріей; съ увлеченіемъ клубиста, онъ обладаетъ ясностью взгляда политика, онъ не обманутъ трескучими фразами, которыя онъ отпускаетъ; онъ знаетъ цѣну мерзавцамъ, которыми онъ пользуется; онъ безъ всякихъ иллюзій насчетъ людей, насчетъ дѣлъ, насчетъ другихъ и самого себя; онъ убиваетъ съ полнымъ сознаніемъ своего дѣла, своей партіи, общаго положенія, революціи, и дикія слова, которыя онъ изрыгаетъ своимъ бычьимъ голосомъ, не что иное, какъ вѣрное изображеніе точной истины: «Мы изъ подонковъ»; «мы можемъ управлять, только наводя страхъ»; «парижане сукины дѣти, надо прорыть канаву, полную крови, между ними и эмигрантами»; «надо нагнать страхъ на роялистовъ». Но онъ же говорилъ своимъ приснымъ, отвергая ихъ предложеніе перебить также всѣхъ членовъ правой: «какъ извѣстно, я не отступаю передъ преступленіемъ, когда оно нужно, но я брезгую имъ, когда оно безполезно».

Но эта сознательность въ террорѣ, этотъ разсчетъ, допускавшій лишь извѣстную мѣру крови, если и ставили Дантона головой выше другихъ террористовъ, въ то же время увеличивали его историческую вину. Носильная машина, говоритъ Тэнъ, устроенная съ его согласія, сломалась бы скоро отъ даннаго ей движенія, еслибы Дантонъ не управлялъ ею. Въ этомъ можно убѣдиться, разсматривая выставленную Тэномъ галлерею портретовъ соратниковъ и помощниковъ Дантона. Изъ ихъ числа, остановимся лишь на Билльо-Вареннѣ, будущемъ членѣ Комитета общественнаго спасенія, бывшемъ ораторіанскомъ монахѣ, желчномъ и мрачномъ, столь же холодно безчувственномъ передъ убійствомъ, какъ инквизиторъ передъ ауто-да-фе. А въ глубинѣ исторической картины виденъ «осторожный Робеспьеръ, который подстрекаетъ другихъ, не ввязываясь самъ, ничего не подписываетъ, не отдаетъ никакихъ приказаній, говоритъ много рѣчей, постоянно даетъ совѣты, вездѣ показывается, подготовляетъ свое царство, и въ послѣдній моментъ, какъ кошка, кидающаяся на добычу, пытается задушить своихъ соперниковъ — жирондинцевъ».

Изъ живописца портретовъ Тэнъ снова становится судебнымъ слѣдователемъ и выставляетъ одну за другою всѣ улики, доказывающія преднамѣренность въ организаціи сентябрьскихъ убійствъ со стороны революціонной Коммуны, и непосредственное участіе главныхъ ея дѣятелей. Приведемъ только одну изъ нихъ, касающуюся помощника прокурора Коммуны — Билльо-Варенна, въ своемъ короткомъ кафтанѣ «цвѣта блохи» и въ черномъ парикѣ, шагающаго по трупамъ въ аббатствѣ и подбадривающаго убійцъ: «народъ, ты приносишь въ жертву своихъ враговъ, ты исполняешь свой долгъ»; ночью онъ возвращается, разсыпается похвалами и подтверждаетъ обѣщаніе «условленной» мзды; на слѣдующій день онъ возвращается снова, горячо поздравляетъ ихъ, каждому назначаетъ по золотому и увѣщеваетъ ихъ продолжать. И на основаніи этого судебнаго акта, Тэнъ слѣдующимъ образомъ формулируетъ обвиненіе членовъ Коммуны и значеніе сентябрьскихъ убійствъ въ исторіи революціи. До сихъ поръ, когда они убивали или заставляли убивать, они дѣйствовали какъ бунтовщики, на улицѣ; теперь они производятъ это въ тюрьмахъ, въ качествѣ чиновниковъ, со списками въ рукахъ, по установленіи личности, сокращеннымъ судопроизводствомъ, съ помощью оплачиваемыхъ палачей, во имя общественнаго блага, методично и хладнокровно, почти такъ же правильно, какъ потомъ «при революціонномъ правительствѣ». На самомъ дѣлѣ «сентябрьское дѣло» — его начало, его первообразъ. Не иначе, и не лучше будутъ дѣйствовать въ лучшую эпоху гильотины. Но убійцы еще не совсѣмъ обзавелись: вмѣсто гильотины они пускаютъ въ дѣло пики, и такъ какъ не всякій стыдъ еще утраченъ, вожди скрываются за чернорабочими! Глава Тэна о рабочихъ кровавой рѣзни поразительна — не ужасами, съ которыхъ историкъ лишь слегка сдергиваетъ покровъ, а психологическимъ анализомъ убійцъ и ихъ ощущеній. И она поучительна для политическихъ фантазеровъ, не имѣющихъ понятія о томъ, кому они ввѣряютъ въ моментъ революцій жизнь столькихъ людей.

* * *

Описаніе сентябрьскихъ убійствъ — одно изъ самыхъ поразительныхъ проявленій психологическаго метода и художественнаго таланта Тэна. Фактическая сторона этого событія давно уже была документально и во всѣхъ своихъ ужасающихъ подробностяхъ разработана Гранье-де-Кассаньякомъ, а много позднѣе Мортимеромъ Терно въ III томѣ его исторіи террора. Тэну въ этомъ отношеніи оставалось лишь прибавить изъ громаднаго запаса своего архивнаго матеріала нѣсколько подробностей и пересмотрѣть обвинительный актъ противъ Дантона, Марата и членовъ парижской Коммуны, чтобы точнѣе установить ихъ виновность въ убійствахъ. Но Тэнъ не ограничился этимъ; онъ перенесъ изображеніе сентябрьскихъ убійствъ изъ области внѣшнихъ фактовъ во внутренній психическій міръ дѣйствующихъ лицъ. Событіе освѣтилось новымъ свѣтомъ и получило для читателя новый интересъ. Читатели не только становятся зрителями парижскихъ изувѣрствъ, какъ у предшественниковъ Тэна, но они видятъ, какъ зарождается и развивается въ душѣ убійцъ замыселъ убійства, какъ и въ какихъ умахъ укореняется намѣреніе избить враговъ систематически и въ обширныхъ размѣрахъ. Историкъ знакомитъ читателя съ психическимъ настроеніемъ исполнителей этого чудовищнаго злодѣянія и съ настроеніемъ парижской массы, которое способствовало его совершенію, затѣмъ ведетъ читателя въ Коммуну, гдѣ оно предумышленно организуется, и наконецъ характеризуетъ главныхъ руководителей парижскихъ якобинцевъ, Марата, Дантона и Робеспьера. Всѣ эти части IX главы изобилуютъ глубокими психическими замѣчаніями, но особеннаго вниманія по своей новизнѣ и методологическимъ пріемамъ заслуживаетъ отдѣлъ объ исполнителяхъ, о «чернорабочихъ» сентябрьскаго побоища.