Такъ заканчиваетъ Тэнъ второй томъ своей исторіи революціи. Прежде, чѣмъ перейти къ слѣдующему, упомянемъ о судьбѣ политическихъ фантазёровъ, погибшихъ въ борьбѣ съ дикими фанатиками, которымъ они своими ошибками проложили путь къ власти. Въ постигшемъ ихъ бѣдствіи ихъ особенно должно было мучить разочарованіе въ народѣ, который ихъ такъ слабо поддержалъ.
Громадное большинство населенія стояло на сторонѣ порядка, умѣренности и цивилизаціи; оно, поэтому, сочувствовало жирондинцамъ и держало ихъ сторону даже послѣ изгнанія ихъ изъ Конвента, но не находило въ себѣ энергіи и самоотверженія, чтобы подняться за нихъ противъ парижскихъ узурпаторовъ. У Тэна превосходно изображена эта политическая апатія народной массы, проявившаяся по отношенію къ жирондинцамъ, когда они послѣ 31 мая принуждены были бѣжать изъ Парижа. Они сначала направились въ Нормандію, но, не нашедши тамъ поддержки, на которую разсчитывали, выступили оттуда, переодѣвшись солдатами, съ батальономъ бретонскихъ добровольцевъ. По дорогѣ бѣглецы имѣли случай познакомиться съ истиннымъ настроеніемъ того народа, которому они приписывали ясное сознаніе своихъ правъ и политическую иниціативу. «Мнимые граждане и республиканцы», съ которыми имъ приходится имѣть дѣло, — въ сущности ничто иное, какъ бывшіе подданные Людовика XVI и будущіе подданные Наполеона, т.-е. «администраторы и управляемые съ дисциплиной въ сердцѣ и инстинктомъ субординаціи, нуждающіеся въ правительствѣ, какъ бараны въ пастухѣ и въ сторожевой собакѣ», готовые повиноваться имъ, даже если бы пастухъ оказался мясникомъ, а собака волкомъ, лишь бы они сохранили обычный внѣшній видъ. Въ батальонѣ добровольцевъ начинаютъ поговаривать, что такъ такъ конституція принята и Конвентъ признанъ, то не слѣдуетъ защищать депутатовъ, объявленныхъ Конвентомъ внѣ закона; послѣ этого депутаты отдѣляются отъ батальона, и ихъ маленькая партія идетъ особнякомъ. Такъ какъ ихъ 19 человѣкъ, энергическихъ и хорошо вооруженныхъ, то власти мѣстечекъ, черезъ которыя имъ приходится слѣдовать, не противятся силою ихъ проходу; пришлось бы драться, а рѣшиться на это превосходитъ служебное рвеніе чиновника; кромѣ того, населеніе равнодушно или даже симпатизируетъ бѣглецамъ. Но ихъ стараются задержать, иногда даже окружить или напасть на нихъ врасплохъ, «ибо противъ нихъ изданъ приказъ о задержаніи, переданный по іерархической лѣстницѣ (filière), и всякій мѣстный начальникъ считаетъ себя обязаннымъ исполнить свой долгъ жандарма»...
Однако равнодушіе населенія къ судьбѣ жирондинцевъ объясняется не однимъ только бюрократическимъ строемъ государства, но и характеромъ современнаго общества, насчетъ котораго нерѣдко ошибаются революціонные фантазёры. Французскій народъ, привыкшій въ теченіе вѣковъ безмолвно повиноваться всѣмъ распоряженіямъ, приходившимъ изъ столицы, съ невѣроятною легкостью перешелъ изъ-подъ власти вѣковой династіи подъ власть негаданныхъ и невѣдомыхъ ему узурпаторовъ. Такое равнодушіе массы, разрозненной, чуждой политикѣ и занятой своими дѣлами, находитъ себѣ объясненіе. Подъ увлеченіемъ политическими теоріями продолжаютъ жить соціальныя привычки. «Въ силу одного того, — говоритъ Тэнъ, — что человѣкъ родился и долго жилъ среди стародавняго общества, онъ принялъ на себя его отпечатокъ, и житейская практика этого общества осадилась въ немъ въ формѣ закоренѣлыхъ чувствъ. Если это общество организовано и цивилизовано, то каждый изъ его членовъ невольно пріобрѣлъ уваженіе къ собственности и къ человѣческой жизни, и у большинства это уваженіе укоренилось очень глубоко. Простая теорія, даже общераспространенная, еще не въ состояніи разрушить его; она имѣетъ успѣхъ лишь въ рѣдкихъ случаяхъ, когда нападаетъ на натуру грубую или злобную; для того, чтобы получить перевѣсъ въ человѣкѣ, ей нужны изрѣдка встрѣчающіеся люди, унаслѣдовавшіе старинные разрушительные инстинкты, люди отсталые, въ которыхъ дремлютъ страсти другого вѣка; только при такихъ условіяхъ теорія можетъ обнаружить всю свою злотворность, ибо она пробуждаетъ тогда свирѣпые и грабительскіе инстинкты варвара, рейтера, инквизитора и паши. Наоборотъ, у громаднаго большинства, что бы тамъ ни было, честность и гуманность всегда остаются мощными побужденіями. Вышедшіе почти всѣ изъ средней буржуазіи, наши законодатели, каково бы ни было временное броженіе (effervescence) ихъ мозга, въ большинствѣ остаются въ сущности тѣмъ, чѣмъ были до тѣхъ поръ — адвокатами, прокурорами, торговцами, духовными лицами или медиками стараго порядка, — и тѣмъ же останутся и впослѣдствіи, сдѣлавшись послушными администраторами и ревностными чиновниками имперіи, а именно цивилизованными людьми обыкновеннаго пошиба, представителями буржуазіи XVIII и XIX вѣка».
Рис. 19. Жирондинцы всходятъ на эшафотъ.
Однако Тэнъ извлекъ изъ описанной имъ борьбы еще другой урокъ, выходящій за предѣлы чисто исторической задачи и способствующій разрѣшенію культурно-исторической проблемы. Психологическія наблюденія въ исторіи якобинства послужили Тэну къ выясненію основного положенія, что современная культура даже у передовыхъ народовъ — этотъ плодъ многовѣковой умственной и нравственной энергіи — лишь тонкій поверхностный слой, который легко можетъ быть поврежденъ или даже снесенъ, и что тогда подъ нимъ обнаруживается первобытный дикарь съ своими животными инстинктами. Такому внезапному исчезновенію съ трудомъ нажитаго культурнаго капитала особенно легко содѣйствуютъ сильныя общественныя потрясенія и перевороты. Въ XVII вѣкѣ Локкъ, слѣдуя отвлеченному раціоналистическому методу, доказывалъ, что революція возстановляетъ естественное состояніе, т.-е. возвращаетъ человѣку свободу и автономію, которою онъ пользовался до вступленія въ общественный договоръ. Противникъ раціоналистическаго мышленія, Тэнъ доказываетъ, что исчезновеніе общественнаго и государственнаго порядка ведетъ къ возстановленію естественнаго, т.-е. первобытнаго человѣка съ его неукрощенными культурой дикими инстинктами и необузданными страстями. Вотъ почему психологъ Тэнъ такъ дорожитъ сохраненіемъ общественнаго порядка и съ такимъ жаромъ напоминаетъ (plaide) всѣмъ стоящимъ на стражѣ этого порядка — ихъ обязанности. Психологическое здоровье индивидуальнаго человѣка, нормальное дѣйствіе его психическихъ функцій обусловливается извѣстнымъ равновѣсіемъ ихъ, которое легко можетъ быть нарушено; всякое такое нарушеніе имѣетъ своимъ послѣдствіемъ патологическое извращеніе психическаго строя, омраченіе умственныхъ представленій, преобладаніе дурныхъ и злобныхъ инстинктовъ надъ благотворными. Но это равновѣсіе, обусловливающее собою психическое здоровье, можетъ быть нарушено у отдѣльныхъ людей и у цѣлыхъ массъ не одними только физіологическими или психологическими процессами, но и процессами соціологическими, крутымъ измѣненіемъ или постепеннымъ извращеніемъ общественной и государственной среды, въ которой привыкъ жить человѣкъ и которая сдерживаетъ его страсти.
Поэтому вопросъ о нормальной организаціи общественной среды пріобрѣтаетъ для психолога первостепенную важность; психологъ по необходимости становится соціологомъ, а потому и мы, познакомившись съ психологіей Тэна, перейдемъ къ его соціологіи.
Глава пятая
Владычество якобинцевъ
Изгнаніемъ жирондинцевъ изъ Конвента и арестомъ ихъ якобинцы довершили завоеваніе Франціи и стали неоспоримыми владыками ея. Въ первый разъ послѣ многихъ лѣтъ во главѣ Франціи въ лицѣ якобинцевъ стояло правительство неограниченное и жестоко сокрушавшее всякую попытку оппозиціи противъ него. Такимъ образомъ водвореніе якобинцевъ во власти является переломомъ, поворотнымъ пунктомъ въ исторіи революціи. Прежніе французскіе историки ея этого не замѣчали; напротивъ, выставляли якобинцевъ самыми послѣдовательными и энергическими представителями принциповъ, восторжествовавшихъ въ 1789 году. Токвиль впервые разбилъ революцію на два весьма различныхъ періода: первый, въ «который французы какъ будто желали уничтожить все, что было создано прошлымъ», и второй — когда они начали «возстановлять часть того, что было дѣломъ прошлаго».