Входя въ мысль Тэна, можно сказать, что созданное войной 1792 года настроеніе народныхъ массъ во Франціи представляло собой почву и условіе для второй или якобинской революціи. Оно объясняетъ возможность успѣха якобинцевъ. Однако массамъ, воспламенившимся при мысли объ иноземномъ вторженіи и подозрѣвавшимъ своего короля и своихъ администраторовъ въ тайномъ соглашеніи съ врагомъ и съ эмигрантами, принадлежала лишь пассивная роль. Настоящее ополченіе якобинцевъ, которое они повели на приступъ противъ установленныхъ революціей 1789 г. властей, сформировалось изъ другихъ элементовъ. Несомнѣнная заслуга Тэна заключается въ томъ, что онъ вывелъ на свѣтъ, на основаніи собранныхъ имъ фактовъ, силу и значеніе грабительскихъ инстинктовъ и элементовъ въ той арміи спасенія, съ помощью которой якобинцы совершили завоеваніе Франціи. Тэнъ указалъ, какъ въ нѣкоторыхъ департаментахъ, напр. въ Варѣ, грабежи и насилія появились еще раньше, чѣмъ произошелъ въ Парижѣ якобинскій переворотъ — уже весною 1792 года (II, 318). По обычаю, дѣло начиналось съ замковъ и монастырей, хотя бы они стали — вслѣдствіе конфискаціи — національною собственностью; причиною грабежа выставлялось то, что администрація слишкомъ оттягиваетъ исполненіе декретовъ противъ эмигрантовъ; то, что «замокъ, стоя на возвышенности, слишкомъ давитъ жителей». Нѣтъ ни одной французской деревни, поясняетъ Тэнъ, въ которой бы не было полсотни негодяевъ, всегда готовыхъ погрѣть себѣ руки, подобныхъ тѣмъ, которые похищаютъ изъ замка Монтеро или изъ сосѣднихъ замковъ все до-чиста — мебель, припасы, одежду и посуду въ погребѣ. Въ другихъ мѣстахъ населеніе деревень собирается, толпой идетъ на сосѣдніе замки и принуждаетъ владѣльцевъ дать письменное обязательство возвратить не только полученные ими феодальные оброки, но и возмѣстить оброки, поступившіе при предшественникахъ теперешняго владѣльца, располагается въ замкѣ, требуетъ вознагражденія за потраченное время, опустошаетъ зданія и продаетъ мебель (II, 340). И нѣтъ никакой возможности положить конецъ этому сельскому грабежу; господствующій догматъ о народовластіи разслабляетъ власть въ рукахъ администраторовъ; а кромѣ того всякій, кто вздумалъ бы помѣшать безпорядкамъ, выставляется на позоръ, какъ врагъ конституціи и свободы, — ему ставятъ въ упрекъ, что подобные ему люди всегда только говорятъ о законѣ, какъ будто не зная, что «воля народа — это мы»: Возникаетъ новый терминъ для обозначенія враговъ народа — аристократы. Первая революція совершилась во имя третьяго штата, т.-е. народнаго большинства противъ привилегированныхъ. Вторая — якобинская революція — направлена противъ аристократовъ. По кто же эти аристократы? — Кого клеймятъ этимъ опаснымъ въ то время названіемъ?
Въ городахъ это — крупные торговцы, богатые собственники; въ деревняхъ — всѣ, не принадлежащіе къ классу земледѣльцевъ; повсюду это слово обозначаетъ мирныхъ гражданъ, приверженцевъ порядка, которые желали бы, наконецъ, воспользоваться плодами новаго порядка. Страсть къ доносамъ доходила до того, что въ одномъ изъ клубовъ былъ объявленъ аристократомъ простой крестьянинъ, сказавшій грабителямъ сосѣдняго замка, что имъ не удастся безнаказанно насладиться плодами своего преступленія. На основаніи такихъ собранныхъ имъ данныхъ Тэнъ дѣлаетъ выводъ, что вторая революція заключалась въ раздѣленіи французскаго народа на два класса, въ ограбленіи одного изъ нихъ и деспотизмѣ другого, въ сокрушеніи людей достаточныхъ, порядочныхъ и честныхъ подъ диктатурой тѣхъ, у которыхъ не было этихъ качествъ» (II, 319).
Якобинская революція является такимъ образомъ въ глазах Тэна въ сущности узурпаціей власти со стороны имущественнаго и моральнаго пролетаріата и его диктатурой надъ французской націей. При этой точкѣ зрѣнія долженъ былъ измѣниться у Тэна и взглядъ на самихъ якобинцевъ. До Тэна подъ якобинцами почти исключительно разумѣли членовъ извѣстнаго парижскаго клуба, названіе котораго затѣмъ перешло къ цѣлой партіи, къ нему примыкавшей. Исторія якобинцевъ сливалась съ судьбою якобинскаго клуба и даже съ судьбою его главныхъ руководителей. Если историки и упоминали о дѣятельности другихъ террористовъ, не состоявшихъ членами якобинскаго клуба, то это не измѣняло господствующаго взгляда на дѣло, такъ какъ вообще на роль якобинцевъ въ провинціи обращалось мало вниманія. Владычество якобинцевъ представлялось дѣломъ клуба въ улицѣ Сентъ-Оноре, который распространилъ свою дѣятельность на всю остальную Францію и сумѣлъ подчинить своему руководству всѣ мѣстные клубы. У Тэна раскрывается другая сторона дѣла. Благодаря ему, мы убѣждаемся, что сила якобинства обусловливалась не однимъ только воспаленнымъ краснорѣчіемъ и холодной догматикой ораторовъ центральнаго клуба, но что она коренилась глубоко въ провинціи; якобинское ополченіе собиралось самостоятельно по городамъ и весямъ Франціи отдѣльными шайками, которыя постепенно смыкали свои ряды; сформировавшись, это ополченіе ищетъ себѣ руководителей и находитъ ихъ въ «генеральномъ штабѣ» якобинства, который успѣлъ образоваться въ клубѣ на улицѣ Сентъ-Оноре (II, 55).
Отъ такой постановки вопроса у Тэна якобинскій клубъ не теряетъ своего значенія; сравненіе его съ генеральнымъ штабомъ, которому во всякой арміи принадлежитъ руководящая роль, доказываетъ, что Тэнъ вовсе не склоненъ умалить историческую роль якобинскаго клуба; но, благодаря новому пріему Тэна, въ первый разъ выдвигается на полный свѣтъ исторіи масса провинціальнаго и мѣстнаго якобинства, безъ котораго парижскіе якобинцы достигли бы, можетъ быть, не большаго успѣха, чѣмъ Коммуна 1871 года. Но пока якобинцы Парижа вели атаку на центральную позицію, чтобы свергнуть конституціонную монархію, провинціальные клубы совершили завоеваніе Франціи.
Забравъ такимъ образомъ въ свои руки всѣ силы и средства государства, якобинцы приходятъ въ упоеніе отъ идеи абсолютизма или всемогущества государства (l'omnipotence de l’Etat). Эта идея всецѣло ими овладѣла. Описывая этотъ процессъ, Тэнъ снова прибѣгаетъ къ психологіи. «Нѣтъ ничего опаснѣе того, — говоритъ онъ, — какъ если какая-нибудь общая идея попадетъ въ узкую и пустую голову; въ силу того, что она пуста, эта идея не встрѣчаетъ въ ней никакихъ познаній, ограничивающихъ ее; въ силу того, что она узка, общая идея ее цѣликомъ наполняетъ. Люди въ такомъ положеніи ни одной минуты не принадлежатъ себѣ, а находятся подъ господствомъ овладѣвшей ими идеи; она дѣйствуетъ въ нихъ и черезъ нихъ; въ буквальномъ смыслѣ слова человѣкъ — одержимъ, онъ самъ не свой (possédé). Въ немъ живетъ что-то другое, какой-то чудовищный паразитъ, какая-то чужая и несоразмѣрная съ нимъ мысль, которая развивается въ немъ и порождаетъ въ немъ зловредныя вожделѣнія. Человѣкъ не могъ предвидѣть, что они явятся у него, онъ не зналъ смысла своей догмы, не зналъ ея ядовитыхъ и убійственныхъ выводовъ. Теперь они роковымъ образомъ изъ нея проистекаютъ, по очереди и подъ давленіемъ обстоятельствъ — сначала вызвавшихъ анархію, теперь порождающихъ деспотизмъ.
Усвоенная якобинцами идея «всемогущества государства» включаетъ въ себѣ свою политическую теорію, т.-е. свое представленіе о государствѣ, о его правахъ и о его назначеніи. Разъясненіе этого вопроса составляетъ одинъ изъ важнѣйшихъ и интереснѣйшихъ отдѣловъ книги Тэна. Политическая догматика якобинцевъ не представляетъ ничего самостоятельнаго. Тэнъ выводитъ ее всецѣло изъ общественнаго договора Руссо. Въ этомъ трактатѣ Руссо признавалъ нормальнымъ только такое общество, которое возникло изъ общественнаго договора; основнымъ же положеніемъ этого договора является «полное отчужденіе всякаго индивидуума, со всѣми его правами и силами, въ пользу общества»... «Подобно тому какъ природа даетъ всякому человѣку абсолютную власть надъ всѣми его членами, общественный договоръ даетъ общественному тѣлу такую же безграничную власть надъ гражданами».
Эту теоретическую формулу якобинцы перевели на популярный, общедоступный языкъ. «Все принадлежитъ народу, — восклицаетъ малоизвѣстный депутатъ Изоре, — и ничего не принадлежитъ индивидуумамъ, въ случаѣ общественной нужды». Но народъ представляютъ теперь якобинцы, государственная власть въ ихъ рукахъ, и потому имъ однимъ принадлежитъ право опредѣлятъ случаи общественной нужды и ея размѣры. «Они же не стѣснялись установленіемъ этихъ размѣровъ. Тѣ милліарды, которые уплатила Франція послѣ самыхъ жестокихъ военныхъ пораженій, представляютъ только небольшую долю того, что поглотило якобинское государство. Однихъ имуществъ духовенства конфисковано было на 4 милліарда; конфискованное имущество эмигрантовъ составило около 3 милліардовъ; имущество гильотинированныхъ и сосланныхъ доставило сотни милліоновъ; доходъ съ секвестрованныхъ имуществъ «подозрительныхъ» — также сотни милліоновъ, съ перспективой захвата и самаго имущества на нѣсколько милліардовъ; имущества госпиталей и благотворительныхъ учрежденій, отобранныя въ казну, — 800 милліоновъ. Возвращеніе въ казну государствомъ имуществъ, отчужденныхъ или заложенныхъ въ частныя руки въ теченіе послѣднихъ трехъ вѣковъ — два милліарда. Присвоеніе государствомъ общинныхъ имуществъ дало также не малую сумму. Далѣе, захватомъ чеканной монеты и всѣхъ предметовъ изъ золота и серебра выручено въ два мѣсяца (ноябрь, декабрь 1793 г.) отъ 300 до 400 милліоновъ; посредствомъ права «перекупа» (préemption) и «реквизиціи» государство становилось собственникомъ всего, что «торговля, промышленность и земледѣліе произвели и доставили въ предѣлахъ Франціи». «Государство налагаетъ свою руку непосредственно на все — на зерновой хлѣбъ въ амбарѣ земледѣльца, на выпряженныхъ на улицѣ лошадей возчика; оно забираетъ всѣ бѣлые и синіе плащи пиренейскихъ крестьянъ, десять тысячъ паръ сапогъ, снятыхъ въ одинъ день съ г-дъ гражданъ одного города и т. д. И не только имущество всѣхъ, но и самыя лица поступаютъ въ полное распоряженіе государства въ видѣ солдатъ или рабочихъ на казенныхъ мастерскихъ — даже женщины и дѣвушки не избѣгали общей участи: онѣ должны парадировать на гражданскихъ празднествахъ, и приданое богатыхъ невѣстъ служитъ наградою патріотамъ»...
Таковы въ самомъ сжатомъ перечнѣ послѣдствія теоріи о «всемогуществѣ государства» у якобинцевъ; но эта теорія служитъ лишь подножіемъ для другой болѣе своеобразной и роковой въ своихъ послѣдствіяхъ — теоріи о назначеніи государства. Въ глазахъ якобинцевъ государство снабжено такими безграничными полномочіями потому, что оно призвано «возродить» (régénérer) человѣка, возстановить «естественнаго человѣка», т.-е. возвратить его къ тому состоянію, въ какомъ онъ находился, когда вышелъ изъ рукъ природы и когда еще не былъ испорченъ цивилизаціей. И въ этомъ отношеніи якобинцы также являются послѣдователями Руссо, исполнителями его мечты о «естественномъ человѣкѣ». Они всѣ воспитывались въ его школѣ, всѣ усвоили себѣ его принципъ, что человѣка надо «принуждать быть свободнымъ» — forcer d’être libre; и всѣ средства дозволены для того, чтобы привести человѣка къ тому идеальному состоянію, которое намѣчено Руссо и его послѣдователями въ литературѣ. На этотъ счетъ между якобинцами нѣтъ разногласія; въ этомъ стремленіи они сходятся, несмотря на всѣ различія характеровъ и стремленій. «Наше призваніе въ томъ, — восклицаетъ литературно образованный поклонникъ Руссо, строгій теоретикъ Робеспьеръ, — чтобы удовлетворить вожделѣніямъ природы, осуществить предназначеніе человѣчества, исполнить завѣты философіи». Ему вторитъ невѣжественный практикъ Бильо-Вареннъ: «Необходимо въ извѣстномъ смыслѣ пересоздашь тотъ народъ, который хочешь возвратить къ свободѣ, ибо нужно разрушить въ немъ издавніе предразсудки, измѣнить застарѣлыя привычки, очистить испорченныя страсти, уменьшить излишнія потребности, вырвать съ корнемъ закоренѣлые пороки». То же самое говоритъ сумасбродный палачъ Карье: «Мы скорѣе обратимъ Францію въ кладбище, чѣмъ откажемся возродить ее (régénérer) на нашъ ладъ». И почти тѣми же словами выражается бывшій протестантскій пасторъ, затѣмъ капитанъ корабля, членъ Комитета общественнаго спасенія и, наконецъ, майнцскій префектъ при Наполеонѣ, Жанъ Бонъ Сентъ-Андре: «Говорятъ, что наша власть произвольна, насъ упрекаютъ въ деспотизмѣ! Насъ? въ деспотизмѣ? Да, конечно! но если призваніе деспотизма обезпечить торжество свободы, то такой деспотизмъ есть политическое возрожденіе».
Касаться здѣсь сколько-нибудь подробно якобинской системы «возрожденія» было бы невозможно потому, что сюда вошла бы вся внутренняя политика якобинцевъ. Представленіе о «естественномъ человѣкѣ», созданное раціонализмомъ и облеченное пылкимъ воображеніемъ Руссо въ идиллическій образъ, носило на себѣ двѣ выдающіяся черты, обѣ — отрицательнаго свойства. Естественный человѣкъ не зналъ никакихъ предразсудковъ и никакого неравенства. Отсюда первой задачей якобинскаго государства было уничтоженіе всѣхъ религіозныхъ, соціальныхъ и бытовыхъ «предразсудковъ», созданныхъ предшествовавшей исторіей и культурой. Что касается до второй задачи — возстановленія равенства, то якобинцы не хотѣли въ этомъ отношеніи довольствоваться результатами, уже достигнутыми революціей 1789 г. — устраненіемъ всякаго неравенства въ области права. Имъ нужно было фактическое равенство — равенство состояній, образованія и быта. Еще Кондорсе заявилъ, что фактическое равенство (l'égalité de fait) есть высшая цѣль соціальной политики (de l'art social). Для этого нужно было прежде всего уничтожить различіе между богатыми и бѣдными. «Богатство есть подлость» (une infamie), провозглашаетъ Сенъ-Жюстъ, а Робеспьеръ отождествилъ богатыхъ съ порочными (vicieux) и объявилъ тѣхъ и другихъ врагами народа. Финансовая политика якобинскаго государства, принужденнаго жить накопленнымъ въ предшествовавшіе вѣка капиталомъ, играла въ руку ихъ соціальной политикѣ. Прогрессивный налогъ и принудительный заемъ сильно содѣйствовали разоренію и ограниченію крупныхъ состояній. Весь излишекъ дохода сверхъ 1.000 франковъ на каждаго члена семьи подвергался прогрессивной экспропріаціи, на ¼, ¹/₃ или на ½, а свыше 9.000 франковъ цѣликомъ; по такому разсчету самая богатая семья могла сохранить, помимо своей доли, опредѣленной количествомъ членовъ семьи, лишь 4.500 франковъ годового дохода. И это было еще милостиво, такъ какъ Робеспьеръ предлагалъ, чтобы самый богатый изъ французовъ не имѣлъ болѣе 3.000 франковъ годового дохода.
Остальное должны были завершить законодательныя мѣры ограниченіе права завѣщанія; запрещеніе дарить лицамъ, доходъ которыхъ превышалъ извѣстную сумму, опредѣленную четвертями зернового хлѣба; уравненіе незаконныхъ дѣтей въ правахъ наслѣдства съ законными. Любопытно, что докладчикомъ этихъ мѣръ былъ тотъ же самый Камбасересъ, который потомъ былъ награжденъ Наполеономъ состояніемъ (dotation) въ 450.000 франковъ годового дохода.