Поэтому - и это также взято изъ Руссо, который утверждалъ, что въ нормальномъ государствѣ не должно быть никакого различія интересовъ, никакихъ партій — патріотъ обязанъ уничтожать въ себѣ и въ другихъ всѣ привязанности, которыя могли бы стать между нимъ и государствомъ; сюда относятся: вѣра, если она не совпадаетъ съ религіей государства; привязанность къ своей мѣстной общинѣ, къ родной своей области и къ своей особой національности. Все это называлось якобинцами федерализмомъ и было въ ихъ глазахъ сепаратизмомъ. Оттого федерализмъ былъ для нихъ величайшимъ преступленіемъ, не допускавшимъ никакой пощады, и они совершенно послѣдовательно разсуждали, что если патріотизмъ есть высшая нравственность, то федерализмъ — крайняя безнравственность. Эти два послѣднія понятія такъ покрывали другъ друга, что Сенъ- Жюстъ съ своей безшабашной логикой опредѣлилъ безнравственностъ «федерализмомъ въ гражданскомъ быту».
Отсюда вполнѣ ясно, насколько нравственное пересозданіе человѣка казалось якобинцамъ необходимымъ — и въ чемъ оно состояло. Оно имѣло цѣлью уничтожить всѣ различія между гражданами, житейскія и мѣстныя, искоренить всѣ индивидуальныя потребности, порвать всѣ мѣстныя связи и привязанности, внушить всѣмъ общіе идеалы и всѣхъ подвести насильственно подъ одинъ общій типъ.
Для этого нужно было прежде всего сокрушить ту вѣковую религію, которая такъ сильно отвлекала многихъ отъ якобинскаго государства, и вмѣсто нея создать для французовъ новую, гражданскую, т.-е. государственную религію, — чтб и было сдѣлано сначала различными попытками провозгласить культъ разума, а потомъ торжественнымъ принятіемъ религіи, установленной Робеспьеромъ. Другимъ могучимъ средствомъ служила школа якобинская. Школа должна была исключительно принадлежать государству, и исключительной цѣлью ея было гражданское воспитаніе дѣтей. Поэтому всѣ дѣти должны быть съ самаго ранняго возраста отняты у семьи и подвергнуты одинаковому способу воспитанія. «Отечество, — восклицалъ Робеспьеръ, — имѣетъ право воспитывать своихъ дѣтей; оно не можетъ предоставить этотъ залогъ ни высокомѣрію семействъ, ни предразсудкамъ частныхъ лицъ, вѣчнымъ питомникамъ аристократизма и домашняго федерализма, который суживаетъ души, изолируя ихъ». Въ этомъ отношеніи Дантонъ былъ совершенно согласенъ со своимъ антагонистомъ. «Дѣти, — заявлялъ онъ, — принадлежатъ республикѣ прежде, чѣмъ они принадлежатъ семьямъ... Кто поручится мнѣ, что эти дѣти, подъ вліяніемъ эгоизма отцовъ своихъ, не станутъ опасностью для республики? И какое намъ дѣло до индивидуальнаго разума въ виду національнаго? Въ національныхъ школахъ ребенокъ долженъ всосать въ себя республиканское молоко... Государство (республика) едино и нераздѣльно, и народное просвѣщеніе также должно исходить изъ этого центра единства».
Но пока новая государственная религія, новые учебники и «республиканскіе катехизисы», подготовляли внутренній цивизмъ, господствующая партія заботилась о томъ, чтобы правительственными распоряженіями, внушеніемъ страха и примѣромъ проводить наружный цивизмъ, т.-е. измѣнять обычаи, привычки, названія и даже внѣшній видъ гражданъ сообразно съ новымъ «патріотизмомъ». Съ этой цѣлью календарь Ромма недѣлю замѣнилъ декадой, а на мѣсто воскресенья поставилъ десятницу, переименовалъ дни и мѣсяцы и христіанскія празднества замѣнилъ гражданскими; съ этою цѣлью мѣстечко Сенъ-Дени было переименовано въ Франсіаду; депутатъ Леруа переименовался въ Лалуа, а присяжный Леру а назвалъ себя Десятымъ-Августомъ. Съ той же цѣлью Сенъ-Жюстъ предписалъ въ своихъ «гражданскихъ учрежденіяхъ», чтобы рабочіе и прислуга ѣли за однимъ столомъ съ хозяевами; комиссаръ Лекиніо приглашалъ въ своемъ департаментѣ всѣхъ гражданъ въ день десятницы собираться на общія братскія трапезы (banquets fraternels); парижская Коммуна предписала хлѣбникамъ печь только одинъ сортъ хлѣба. Конвентъ постановилъ, чтобы заключенные кормились одной общей пищей на счетъ богатыхъ изъ ихъ среды. Съ этою же цѣлью Конвентъ поручилъ живописцу Давиду представить «проектъ улучшенія національнаго костюма и приноровить его къ республиканскимъ нравамъ и характеру революціи», а затѣмъ отдалъ приказъ награвировать и раскрасить въ 25.000 экземплярахъ образецъ гражданскаго костюма. Впрочемъ, уже и безъ того наружный видъ санкюлота, съ длинными волосами, усами, краснымъ колпакомъ, карманьолой, длинными панталонами и деревянными или по крайней мѣрѣ толстыми башмаками, «становился, вмѣстѣ со свойственнымъ ему образомъ рѣчи и манерами, обязательнымъ типомъ патріота или всякаго, кто хотѣлъ таковымъ казаться».
Вотъ къ чему сводился въ итогѣ якобинскій идеалъ, la conception jacobine, какъ его сжато формулируетъ Тэнъ: «Отвлеченное построеніе изуродованнаго человѣческаго типа; стремленіе пригнать къ нему живой индивидуумъ; вмѣшательство государственной власти во всѣ области частной жизни; принужденіе, охватывающее трудъ, обмѣнъ собственности, семью и воспитаніе, религію, нравы и чувства; принесеніе въ жертву частныхъ лицъ обществу и всемогуществу государства».
Что же касается до результатовъ соціальной программы якобинцевъ, то самый расположенный къ ней и вмѣстѣ съ тѣмъ достовѣрный свидѣтель, всю жизнь остававшійся преданнымъ якобинскому идолу, депутатъ Конвента Байёль, два года спустя, въ самомъ Конвентѣ, т.-е. передъ очевидцами и компетентными судьями, характеризовалъ господство якобинскихъ идеологовъ слѣдующими словами: «Терроръ сокрушалъ всѣ умы, давилъ всѣ сердца; онъ составлялъ силу правительства, и это правительство было таково, что многочисленные обитатели обширной территоріи какъ будто утратили всѣ качества, отличающія человѣка отъ домашняго животнаго. Казалось, что въ нихъ осталось лишь столько жизни, сколько правительству угодно было имъ предоставить. Человѣческое я не существовало болѣе; каждый индивидуумъ превратился въ автомата: шелъ, возвращался, мыслилъ или переставалъ мыслить сообразно съ тѣмъ, какъ его толкала или одушевляла общая тиранія»{60}.
Такое признаніе очевидца и единомышленника, приведенное Тэномъ, можетъ замѣнить собой цѣлый рядъ другихъ фактовъ, рисующихъ порядокъ вещей, установленный якобинцами. Только такимъ подавлявшимъ и притуплявшимъ душу терроромъ можно было достигнуть цѣли и создать типъ якобинца, вѣрующаго въ догму и исполняющаго обряды, вполнѣ правовѣрнаго, безъ пятна или подозрѣнія въ ереси или схизмѣ — безъ отклоненія влѣво въ сторону преувеличенія (Эберъ и парижская Коммуна) и безъ отклоненія вправо — въ сторону зловредной снисходительности (Дантонъ и Камиль Демуленъ), — однимъ словомъ, тотъ однообразный и строго очерченный типъ, по образцу котораго должны были быть передѣланы всѣ французы. На основаніи всего этого изображенія соціальной программы якобинцевъ и ея результатовъ Тэнъ даетъ ей слѣдующую оцѣнку: «Ея исходная точка — «общественный договоръ» съ его полнымъ отчужденіемъ личности въ пользу общества — есть софизмъ; ея цѣль — возстановленіе естественнаго человѣка — есть фантастическій бредъ; ея средство — уничтоженіе всякаго неравенства и искорененіе всякаго эгоизма и «федерализма» — политическое донкихотство; ея орудіе — безпощадное истребленіе всѣхъ разномыслящихъ — преступный фанатизмъ». Совсѣмъ не таково положеніе современнаго человѣка, которому христіанство внушило понятіе совѣсти, а исторія привила чувство индивидуальной чести, какъ на это было указано въ изложеніи взгляда Тэна на значеніе индивидуума.
* * *
Этой-то программѣ якобинцевъ Тэнъ противополагаетъ свою теорію о государствѣ и обществѣ. Можно даже сказать, что соціологія Тэна сама сложилась, или во всякомъ случаѣ точнѣе опредѣлилась, подъ вліяніемъ якобинскаго представленія о государствѣ и индивидуумѣ и въ противоположность имъ. Во всякомъ случаѣ, нужно думать, что его требованіе невмѣшательства государства въ школьное дѣло было вызвано попыткой якобинцевъ сдѣлать изъ школы средство «пересоздать» природу человѣка и вылить его въ узкій типъ, соотвѣтствовавшій идеаламъ небольшой фанатической партіи — подобно тому, какъ и частые протесты Спенсера противъ господствующей въ Англіи системы филантропіи вызваны ея ошибками и крайностями.
Но кромѣ соціологической критики, на которой мы здѣсь не будемъ останавливаться, Тэнъ подвергаетъ программу якобинцевъ критикѣ исторической. Онъ сравниваетъ ихъ деспотизмъ съ аналогическими формами въ исторіи и приходитъ къ заключенію, что представленіе якобинцевъ о государствѣ — ретроградное, такъ какъ оно соотвѣтствуетъ давно пережитымъ культурнымъ формамъ, обусловленнымъ исключительными обстоятельствами — какія представляетъ, напр., античный міръ съ его тѣснымъ муниципальнымъ бытомъ. Тамъ каждый городъ имѣлъ своихъ боговъ, и религія совпадала съ отечествомъ; тамъ царствовала постоянная война съ жестокими послѣдствіями, и побѣжденный со всей семьей продавался въ рабство; вслѣдствіе этого античный городъ заключалъ въ себѣ для каждаго гражданина всю сумму необходимыхъ и желательныхъ ему нравственныхъ и матеріальныхъ благъ, и внѣ его стѣнъ человѣкъ не имѣлъ убѣжища ни для себя, ни для своихъ боговъ и идеаловъ.