— Люди, — совсем уже зло произнес Локотков, — военнослужащий народ.
— А сам, дескать, я ничего и не значу?
— Вы бы, может, и могли, да что…
Иван Егорович махнул рукой и, чувствуя себя совсем разбитым, пошел спать. А бабкин внук, по рассказу свидетелей, покуда Локотков отдыхал, пошел с Златоустовым сопровождать подрывников Ерофеева. Возле Пикалихи разведчики Ерофеева напоролись на немцев с собаками, Петушков попал в самую гущу неожиданного и неудобного для партизан боя, отбивался с яростью, даже тогда, когда кончились патроны, и был застрелен в лицо немецким ефрейтором, который тоже тут же кончился. Тело подполковника принесли в штабную избу, и долго сидел над ним, над изуродованным смертью красавчиком, Иван Егорович, долго и жестко корил себя за «бабкиного внука». Лицо Петушкова было закрыто вафельным полотенцем, виднелась лишь плоеная прическа, да руки видел Локотков — красивые, с отделанными ногтями, совсем теперь белые.
Погодя пришел мрачный комбриг, сказал глуховатым басом:
— О мертвых либо ничего не говорят, либо говорят правду. Я — правду скажу: как жил для себя, так и погиб для себя лично. Все наперекосяк. А мог и выжить нормально, с пользой и по-честному.
— Помер он по-честному, — ответил угрюмо Локотков. — Чего честнее?
— Нет, Иван Егорович, не так. Доказывая, помер. Он и в прошлый раз доказывал.
Помолчал и добавил:
— Прослышал от кого-то про «бабкиного внука», вот и доказывал.