Лашков-Гурьянов замолк, обдумывая иные ходы.
Поздней ночью Локотков, тяжело утомленный отвратительным своим собеседником и игрою его изворотливого ума, вышел на крыльцо штабной избы — подышать. Здесь, завернувшись в овчинный тулуп, мурлыкал Лазарев любимый свой романс:
Там под черной сосной,
Под шумящей волной
Друга спать навсегда положите…
— Что взыграл? — осведомился Локотков. — Полегчало Инге?
— Уснула наконец-то, — ответил Саша. — Павел Петрович сказал: это к лучшему. Сон восстанавливает…
Иван Егорович произнес поучительно:
— Из-за тебя и простыла. Морозище-то какой был. А ей все жарко, все расстегивается.
Молчали долго, потом Лазарев произнес со вздохом: