Чуя смертный час,
Он тогда же мне
Отдал свой наказ…
— Политработник первого разряда, — сказал Ивану Егоровичу комбриг. — Хлопцев хоть сейчас в бой веди…
А Лазарев с посвистом выпевал уже концлагерные частушки:
Мне мила, как свет в окошке,
Мой дружок, моя картошка.
Было смешно и страшно, и Инга Шанина в накинутой на плечи шинели смотрела не отрываясь в его бледное, слегка откинутое назад лицо, освещенное двумя трофейными немецкими лампами-бензинками, смотрела и не понимала, как мог человек, еще молодой, почти мальчик, выдержать все эти чудовищные испытания, выпавшие на его долю, и не сломиться, смотреть по-прежнему на мир дерзкими глазами юноши-школьника, петь, как запел он нынче, превратив всю бригаду в хор, который подпевал ему грозно и мощно:
Там, где леса, болота и равнины, —
В жару и в стужу, в дождь или в туман —