— Ой, женки, разлапушки, вынесите какую-никакую одежонку. Которая вынесет — женюсь! Ей-ей, женюсь…
Рябов, слушая Федора, крутил головой, похохатывал:
— От старый бес! И не занемог с той ночки?
— Где там!
Федор рассказывал без осуждения, — что, мол с него спросишь, коли таков на свет уродился…
— Да зайдем в избу-то, закусим, — спохватился Федор. — Небось, оголодали здесь на казенных хлебах. У нас всего напасено, куда как хватит.
Закусить пошли вниз, в камору, пестро и богато украшенную резьбою и лазоревым сукном. Здесь, на лавке, прикрытый до горла козловым одеялом, дремал бородатый человек, немолодой видом, с плешью, с острым, как у покойника, носом.
— Тимоха! — воскликнул Рябов, едва взглянув на спящего. — Кочнев!
— Он самый! — ответил Федор. — Вспомнил?
— Да как не вспомнить, коли мы с ним на Черной Луде почитай сорок дней едину морошку ели, да богу молились, да крест ставили. Привелось!