В парадных покоях воеводского дома пахло нежилым, дымили печи, с громким лаем, стуча когтями по голым доскам пола, носились длинномордые охотничьи псы. В верхних горницах было потеплее, полы здесь Иевлев сплошь заложил пушистыми шкурами белых медведей и оленей, на стенах висели ковры, по коврам — охотничьи рога, рогатины, ножи, мушкеты Федора Матвеевича. На столе посредине иевлевской горницы тускло отсвечивал полированный медный глобус, валялись трубки — глиняные и вересковые, кисеты с табаком, горкой лежали готовальня, корабельные чертежи, книги в телячьих и сафьяновых переплетах…
— Как на Москве, у дядюшки! — сказала Маша.
— Что как у дядюшки? — не понял Сильвестр Петрович.
— Книги, листы, списки…
Он кивнул, все еще не веря тому, что Маша с ним, здесь, в Архангельске. Маша вздохнула, попросила беспомощно:
— Потяни за рукав, не снять мне самой шубу-то.
Сильвестр Петрович потянул, — одна шуба снялась, под ней оказалась другая, легкая.
— И ее сними! — сказала Маша.
Иевлев снял другую, под ней был меховой камзольчик.
— Словно капуста! — засмеялся счастливо Сильвестр Петрович.