— Ужо поскорбим! — обещал Молокоедов.
В Сергиевском, в Николо-Корельском, в Пертоминском монастырях передавали радостно архангельские вести:
— Иевлев, песий сын, подыхает: ликом исхудал, очи кровью налились, недолго нам ждать…
— Дьяк Гусев отцу келарю сказывал: в Семиградной избе чего-то делает, а потом вдруг и застонет. Видать, огнем его сатанинским так и палит, так и палит…
— То колокола ему наши святые отливаются. Слезы наши, горе наше, тишина наша беззвонная…
У воеводы Алексея Петровича не бывал Иевлев никогда. Все решал и делал сам, будто князя и на свете не было. Прозоровский помалкивал, боясь ввязываться, но свирепел с каждым днем все более. Съездил даже за советом к архиепископу Афанасию. Старик принял его в полном облачении, сказал смиренно:
— Молюсь за тя, воевода достославный.
Лекарь Дес-Фонтейнес на расспросы князя о силе шведского воинства пожимал плечами, отвечал односложно:
— Нарва, князь, на многие годы все предопределила.
Воевода кряхтел: