Незнакомец спрыгнул с причала, потом спустился вниз — к Скиллингу. Видимо, он был здесь своим человеком, его не задержали часовые. Одет он был в кожаный короткий кафтан и в пестрый камзол, какие косят зажиточные ремесленники. На боку у него висела большая сумка, из которой торчали горлышки бутылок рома и водки.
— Здорово тебя разукрасили! — сказал незнакомец, вглядываясь в опухшее лицо Скиллинга.
Он достал из-за пазухи свернутый в трубочку листок пергамента и протянул его Скиллингу. Тот взял. Незнакомец шепнул:
— Щербатого казнили. Скажи кому надо.
Скиллинг засунул пергамент, свернутый трубочкой, за рубашку. Сердце его билось часто. Вот она, судьба. Сейчас он спасется. Сейчас кончатся все его мытарства. Стокгольмские шпионы в его руках. Он — каторжанин, конченый человек, не имеющий имени, раскроет то, что не удалось самому Акселю Спарре.
Незнакомец смотрел на него пристально. Скиллинг постарался ответить ему простодушным взглядом.
— Да я не обознался ли? — спросил настороженно незнакомец. — Семен, что ли?
Скиллинг кивнул.
— А ну, дай-ка назад цидульку! — приглушенным голосом потребовал незнакомец.
Скиллинг вжался в борт галеры. Теперь он старался молчать, чтобы не выдать свое иностранное произношение.