— А все как и было. Ни лучше, ни хуже. Видать, пора…
— Зачем пора? Отживешь еще.
— Отживу? — Он тихо усмехнулся. — Нет, господин, пора. Да ты садись, буду далее сказывать…
Уже третий день он ровным голосом, спокойно, строю рассказывал Иевлеву страшную свою жизнь.
— Тяжело тебе, я чай?
— Чего тяжелого? Не пни корчевать…
И он заговорил негромко, гладкими фразами, словно бы читая:
— Человек злобен, дик и темен, в злобе своей превышает хитростью наидичайшего зверя. Продавали меня из рабства в рабство шесть раз, и не было так, чтобы сделалось мне лучше, а только лишь горчее и страшнее делалась моя участь. Однажды в Туретчине не уследил я за баранами моего господина, не видел, как лихие люди угнали отару. И тогда тот, кому я был продан после азовского пленения, приказал городскому палачу вырезать мне веко на правом глазе — дабы не мог я больше не видеть. Палач вырезал мне веко, и глаз мой высох. Остался я калекою и вижу теперь только лишь одним левым…
Сильвестр Петрович взглянул на галерного раба. Он лежал неподвижно, только губы его шевелились.
— Так делали из меня цепного пса, но не сделали, потому что непрестанно надеялся я вернуться на свое место, где родила меня матушка, и показать себя людям, дабы видели они, что будет с ними, коли одолеют нас воры шведы…