— То-то. Лонгинова ты отпустил?
— Я…
— Для чего?
— Для того, что он добрый русский! — своим характерным голосом произнес Якоб. — Для того, что он не стал делать измену, а делал лишь ладно, — вот для чего…
Лоцман поглядел на него добрыми печальными глазами.
— Иди отсюдова, дурашка! — сказал он ласково. — Иди! Нечего тебе тут прохлаждаться, еще хватятся. А нам не гоже, чтобы обоих вместе видели. Иди, а я светильню погашу, слышь, звонят — огней не жечь…
Якоб сел на рундуке, голова у него кружилась, в ушах непрестанно били звонкие молотки.
— Помял я тебя маненько! — сказал лоцман. — Ничего, брат, не поделаешь. Коли спросят, скажи — оступился, мол, с трапа загремел, расшибся. Ножичек свой возьми, выкинь его, — хитер, да ненадежен. А мне, друг, коли можешь, принеси топор, а?
— Топор? — переспросил Якоб.
— Ну да, чем дрова колют. Поменьше бы, да чтобы ручка была поухватистее. Мало ли…