— Русским людям поверил, господин капитан-командор, и от той твоей веры многие добрые слова говорят не только что по городу, а даже ко мне на шанцы долетели они. Мы не близко, ан и у нас об том твоем добром деле все говорят — и таможенные мои, и мужички некоторые рыбаки, и драгуны. Хорошо сделал, господин капитан-командор. Дай народу нашему продых, покажи ему правду на земле, а не только в небеси богову — не надивишься на чудеса его. Батоги, кнут, правеж, пытка, — господи преблагий, шагу не ступить, чтобы в беду не попасть. Ну, украл мужик каравай хлеба, за что же ему руку-то рубить? От хорошей своей жизни украл, что ли? С голодухи украл…
— Ты для чего о сем? — с подозрением в голосе спросил Иевлев.
— Для того, что милосердным к народу нашему надобно быть. А такие, как воевода…
— Воевода царем поставлен, и не нам с тобою его судить! — отрезал Иевлев.
Крыков строго на него взглянул:
— То не впервой слышу, да только думаю, отчего же, Сильвестр Петрович, и не нам? Чем мы плохи? Ты верь, господин капитан-командор: разные есть люди, разными дорогами на Руси у нас ходят, каждому своя судьба; но не отыскать среди того народишки, о котором толкую, — ни вора, ни татя, ни подлой души, что ворогу шведу поклонится… И не един я так думаю, многие…
— Какие же они — многие? Те, об которых воевода давеча говорил?
— И те так размышляют.
— Тебе-то оно откуда ведомо?
Афанасий Петрович промолчал.