Он сидел здесь же на лавке, копался обеими руками в кульке с гостинцами.
— Еще что хотела я сказать, Сильвестр Петрович, — заговорила Таисья. — Не гоже вам семейство ваше на цитадели содержать. Мало ли грех какой, — дочки маленькие. Давеча Марью Никитишну я как уговаривала ко мне переехать, — тихо у нас, садик есть, для чего в крепости-то…
— Ну, а Никитишна моя что? — спросил Сильвестр Петрович.
— Нет, говорит, не поеду.
Иевлев улыбнулся:
— То-то, что нет. Я сам об сем предмете и толковать перестал. Что она, что ты, Таисья Антиповна, — обе вы упрямицы. Мало ли как оно лучше, да сердце не велит. И дай вам обеим бог за то…
Таисья поняла, о чем говорит Сильвестр Петрович, вспыхнула, сказала едва слышно:
— Не можно мне, Сильвестр Петрович. И ему худо будет, и я не уживусь…
Иевлев молча наклонил голову.
Прощаясь, он положил на стол серебряный рубль «на гостинцы для крестника», — так делывал всегда, ежели навещал избу на Мхах. По молчаливому уговору Таисья копила эти деньги — сироте на черный день. Ванятка насчет черного дня не догадывался, но рублевикам вел счет, прикидывая, когда их наберется столько, чтобы начать строить себе добрый карбас.