Попозже, в тележке, кнутом погоняя крепенького мерина, приехал Иван Кононович, выпростал ноги из-под дерюжки, разминаясь, обошел недостроенный восьмидесятипушечный корабль, покачал старой головой:
— Ну что ты скажешь? Такую красоту божью пожгут? Трудились сколько, поту людского, крови что ушло — не посчитать! Ах, ах, будь вы неладны…
Увидел Егоршу, пожаловался:
— Что же вы, господа воинские люди, как неловко делаете…
Мужики, работный народ, глядя на Ивана Кононовича, тоже качали головами. Один помоложе, скуластый, в распахнутом азяме, сказал:
— Отобьемся, Иван Кононович!
Другой, весь налитый мускулами, недобрым голосом посулил:
— Мы, господин мастер, здесь не на перинах спали, не курей с говядиной харчевали. Мы народ нынче злой. Поприветим шведа!
Из толпы кто-то вытянулся, привстал на носки, крикнул:
— Топоров бы хоть дали! Топоры, и те на замок замкнули! Давай топоры, Иван Кононович!