Корзина наконец пролезла. Сильвестра Петровича догнал Резен — тоже в парадном дорогом кафтане, выбритый, в пышном парике, — пожелал доброго утра.
— То-то, что доброе! — усмехнулся Иевлев.
По скрипучим ступеням они поднялись на высокую воротную башню, встали у амбразуры, в которую сыростью дышала Двина. Иевлев смотрел недолго, потом сказал, передавая подзорную трубу Резену:
— Гляди, Егор! Идут!
Инженер приладил трубу и сразу увидел белые квадраты и треугольники вздутых ветром парусов, реи, мачты, вымпелы…
— Быстро идут! — сказал Резен по-немецки. — Бесстрашно идут! Нашли лоцмана, черт возьми!
— Нашли! — опять глядя в трубу, согласился Иевлев.
Резен, скрипя новыми башмаками, перешел башню, высунулся в другую амбразуру, велел караульному пушкарю:
— Кузнецам калить ядра, пороховщикам закладывать заряд.
Иевлев смотрел в трубу на Двину, на серые ее воды, где мерно покачивались условленные с Рябовым вешки, как бы позабытые здесь и вместе с тем точно обозначавшие границы искусственной мели, смотрел на Марков остров, на затаившиеся там пушки, на пушкарей, на молодого офицера, поднявшего шпагу, — опустит, и все пушки его батареи одновременно выпалят по тому месту, где тихо покачиваются ныне вешки и где будет утоплен вражеский корабль…