— Будет! — крикнул Петр.
У него потемнело лицо, дернулась щека, он хотел было что-то сказать еще, но промолчал и опять принялся ходить возле стены из угла в угол. Так он ходил долго в тяжелом молчании, сложив руки за спиною, ссутулясь, как всегда, когда бывало ему трудно в жизни. В столовом покое стало совсем тихо.
Погодя, резко вздернув головою, Петр повернулся и уехал к себе на остров один, спать во дворец.
— Пронесло! — тихо сказал Меншиков и утер скатертью пот с лица. — Ну, господин шаутбенахт, язык у тебя…
— Пронесло ли? — спросил Головин.
— Истинно пронесло! — улыбаясь сказал Апраксин. — И пронесло, и на пользу Сильвестр слова свои вымолвил.
Головин вздохнул, покачал головой:
— Дай-то боже!
И тотчас же все заговорили, зашумели; при Петре нынче было словно бы душно, а без него подул свежий ветер.
Александр Данилыч, громко перекрывая голосом всех других, говорил: