— И корабли погляжу. Им ныне в море идти, последний день на Двине-то…
— Иди, погляди. А кафтан чего кобеднишний надел?
— Что ж мне без кафтана? Все в кафтанах, а я в рубахе? Справили — вот и надел.
— В узелке-то что? — спросила бабинька.
— Ества в узле! — сказал Ванятка, зелеными глазами глядя на старуху снизу вверх.
— Ишь, каков мужик! — одобрила бабинька. — И об естве подумал. Надолго, видать, собрался…
«Навечно!» — хотел было ответить Ванятка, не умевший лгать, но во-время прикусил язык. Бабинька развязала узелок, покачала старой трясущейся головой, вздохнула:
— Мало тебе, парень, будет, коли до вечера пошел. Ты на еду злой — в тятьку. На вас коли едун нападет, хозяйке смертушка. И шаньга надкусанная. Погоди, лапушка, я тебе творожку туесок положу да тресочки свеженькой…
Ванятка сел на крыльцо, подперся кулаком, загрустил: «Не бывать мне более здесь, матушка возрыдает, бабинька убиваться станет». Но тотчас же решил твердо: «Ништо им! Повоют да перестанут. Тятенька со мною, не пропадем, еще и гостинцев привезу по прошествии времени».
Бабинька вынесла еды, завязала узелок получше, гребнем расчесала Ванятке кудри, еще подарила ему грош, — что ж мужику безденежно гулять!