— Слышь, Алеха, а пошто тебя царевичем дразнят?
— Я и есть царевич…
Ванятка усмехнулся:
— Врал бы толще. Коли ты царевич, я — царь.
Он взвел курок пистолета, прицелился в мачту, сказал басом:
— Как стрельну!
Корабль едва заметно покачивался, Двина сверкала так, что на нее больно было смотреть. Кругом на флагманском судне шли работы, матросы поднимали на блоках дубовые пушечные лафеты, запасные реи, сложенные и связанные паруса. Широко и вольно разливалась над рекою песня, настойчиво, весело, вперебор перестукивались молотки конопатчиков, с лязгом бухали молоты корабельных кузнецов. К «Святым Апостолам» то и дело подваливали струги, шлюпки, карбасы; казалось, что грузы более некуда будет принимать, но бездонные трюмы все еще были наполовину пусты. От яркого солнечного света, от серебристого блеска Двины, от всех этих бодрящих шумов большого и слаженного труда Ванятке хотелось бегать, лазать по трапам, прыгать и радоваться, как радуется теленок на сочной весенней траве, но мальчик, с которым ему велено было играть, сидел неподвижно, скучно щурился и молчал.
— Не пойдешь корабль смотреть? — спросил Ванятка.
— А чего на нем смотреть?
— Во, сказал! Чего смотреть! Пушки, как где на канатах тянут, поварню…