— Нынче же и выйдем, слышь, Данилыч!
— Да уж вижу! — ответил Меншиков все еще обиженным голосом.
Тысячи чаек носились над монастырскими стенами, кричали, падали отвесно в воду. Толкая друг друга плечами, Петр и Меншиков забили в ствол заряд, не одну, но полторы меры пороху, долго прибивали ржавым пробойником пыж. Тощий монах с длинной бородой держал в руке тлеющий фитиль. Петр подсыпал в затравку пороху, монах-пушкарь спросил:
— Благослови, государь, палить?
— Благословляю! — усмехнулся Петр.
Пушка пальнула три раза, флагманский корабль ответил условленным сигналом — два выстрела и погодя еще два. Синий флот пошел к острову — принимать государя.
Прощаясь, Петр говорил архимандриту:
— Монасей, отче, ни единого на берег не спущай! Долгоязычны больно, наболтают чего не след. И в соборе служите якобы при мне, а ежели кто засомневается — с тем построже. Здесь, дескать, государь — обитель твоя, вишь, раскинулась — спасается со схимниками, либо на иной островишко отъехал. Особливо берегись, отче, праздно болтающих, един такой многих жизней может лишить…
Монахам руку для целования не дал, крикнул сердито:
— Рано прощаетесь! Я в море до утра, долго у вас буду…