— Тому были некоторые примеры в истории! — сказал Резен, пыхтя трубкой.
— Были! — подтвердил Иевлев.
Князь молчал. Глазки его злобно поблескивали.
— Всех, что повязаны и к пытке назначены воеводою, — продолжал ровным голосом Иевлев, — пока указом самого воеводы из караула освобожу. Мне ныне каждый человек надобен…
Прозоровский поднял голову, сказал, не сдержавшись:
— Высоко вознесся, капитан-командор, ай, высоко! Мятежников, татей, государевых злых ворогов на свободу? Азов забыл? Стрелецкий бунт забыл? Горько нынешний час помянешь, да поздно будет! Поздно, не поправишь! Мне Петр Алексеевич во всем поверит, тебе со сволочью твоей веры дадено не будет! Не веришь про офицеров? Оттого не веришь, что сам таков! Прости, батюшка, на правде, да я вашего брата перевидел на своем веку, эдаких прытких вертунов! Перевидел, да и пережил…
Сильвестр Петрович, щурясь, спросил:
— Ты это об чем, князь?
— Сам знаешь, сам знаешь, об чем. Ныне твой час, а завтра поглядим. Доживем еще — и поглядим…
Резен в углу гулко закашлялся, едкий трубочный дым пополз по горнице.