— За бомбу. Только это неправда, мальчики, они не бросили бомбу. Они просто шли, как я, как другой на Первый май.
— В тысяча восемьсот девяностом году?
— Нет, кажется, это было раньше…
Дедушка наморщил лоб и сел, прикрыв ладонями глаза. Он сидел так долго-долго, и вдруг я увидел, что у него между пальцами вытекла слезинка.
— Дедушка, а дедушка Джо! — окликнул я его. И он отнял руки от лица. Слезы текли у него по морщинкам, он горько кивал головой.
— Все забыл, все забыл! Кусочки помню: у Мак-Кормик забастовка, Хеймаркетсквер, бомба, Первый май… Когда это было, первый Первый май, — потом или раньше? Спайс, Фишер и Энгель, а как его звали, четвертого? Все забыл, все забыл, олд фул!
Он положил мне руку на плечо.
— Так-то, Майк. Слышал, как коммунары? Всякую минутку помнят. Почему я не помню, один туман в старой голове? Надо дедушке Джо умирать. Никуда пе годится. Спайс, Фишер, Энгель… Как его звали? Вместе работали у Мак-Кормик. Питерс — не Питерс, Адамс — не Адамс. Ларсон? Нет, и не Ларсон.
Он снова уткнулся лицом в ладони и замолчал. Мы потихоньку вышли из комнаты.
С этого для дедушка Джо совсем переменился. То бывало смеется, поет вместе с нами «Приамурских партизан». А сейчас совсем загрустил. Сидит во дворе на лавочке и молчит. Уставится на какую-нибудь жестянку, склянку и не шевелится. И нас не замечает. Только раз вечером, — я помогал ему встать, потому что у него нога затекла, — он говорит мне снова: