Однообразное волненье,
и наконец от дум еще более плотных, тяжкой массой "теснящихся в уме" или даже лежащих в уме, как "груз". В своем безотчетном созерцании, которое само клокочет огнем, Пушкин смешивает все обычные представления, опрокидывает установленные понятия и, как вулкан, выбрасывает наружу речения ослепительные и неожиданные; он способен сказать:
А в сердце грех кипел...
Мечта знакомая вокруг меня летает...
Мечты кипят...
Ты лесть его вкусил, земных богов напиток,
и т. п.
XV.
Мне остается рассмотреть последний отдел психологии Пушкина -- его представление о человеческой речи. Легко заметить, что высшее, огненное состояние духа, и низшее, окаменелость духа, представлены у него неизменно бессловесными. Ангел молчит, Мария в "Бахч. Фонтане" молчит; мало говорят Андшело и Мазепа. Только среднее, жидкое состояние духа -- "кипение" или "волнение" духа -- есть, по Пушкину, исток слова: жидкое чувство как бы непосредственно изливается жидким же словом. Характерна одна его описка в черновой, противоречащая его собственному словоупотреблению:
И словом -- искренний журнал,