Милый Лев Исакович,

Это письмо повезет Лидия Алексеевна и перешлют тебе из Женевы. Она и увидит тебя, -- вот чудеса! -- и о нас расскажет. Ты мне много дарил за эти годы, -- даже деньги, но конечно самой большой жертвою на алтарь дружбы, при твоей неохоте писать письма, было это большое письмо, которое ты мне написал. Зато и много денег, и много посылок Ара не принесли бы и отдаленно такой радости, как это письмо, -- (даже в 1920 г., когда мы голодали тяжко: вот до чего идет сравнение!). Не шутя: тот день, когда пришло твое письмо, был для меня праздником; из этого я понял, что очень люблю тебя (а раньше не знал, только подозревал; тут впервые нащупал в себе, как орех в мешке). Потом читал его вслух Марье Бор[исовне], и мы говорили много хороших слов о тебе. Но ты и без того упоен славой, английской и французской1.

О делах скажу прежде всего: сердечно благодарю за посылки уже посланные, но, прошу тебя, тотчас останови дальнейшую отправку их. В Нью-Йорке, в "Ара", как мне пишут из Берлина -- если помнишь Нат[алию] Мих[айловну] Давыдову2, -- положено посылать ежемесячно посылки мне, Бердяеву, Вяч. Иванову. Если те посылки действительно будут приходить -- мне одной довольно; если же они прекратятся, я тебе напишу. И теперь, при столкновении 2 посылок, я одну передам Союзу Писателей3. О других делах -- потом.

Л.А. расскажет тебе о нас. Мы живем трудно; прошлой зимой дети тяжело болели крупом, эту -- Сережа болел брюшным тифом, очень затянувшимся. И тут же, в начале февраля, я слег; у меня, как определили врачи, от общего истощения возобновился давнишний процесс в легких, -- которого я никогда не подозревал. Два месяца держалась температура, исхудал страшно, слабость была такова, что за все это время я ни разу не мог читать, даже беллетристику. Лечили меня, и к теплу я оправился. Теперь уже выхожу понемногу, но очень слаб. М.Б. одной, без прислуги, приходилось трудно; то я носил из холодной кухни дрова и воду, и колол дрова, и печь топил, и бегал по посылкам, а тут пришлось все самой. И тесно было, мы очень уплотнены; жили только в столовой и прилегающей к ней крошечной спальне, -- ты верно помнишь. М.Б. не очень постарела, только седых волос прибавилось много, а я очень одряхлел, слаб стал до крайности. Первое время -- в 18-м году, до половины 1919-го, я писал много -- дописывал раньше начатых Пушкина и Тургенева4. Обе эти книги посвящаю тебе, они давно вышли. Потом писал мало, только в теплое время; и тут я совсем ушел от русской литературы. Эти годы я много читал, впервые опять так же много, как в годы студенчества, -- и, должно быть, много думал по-своему, не думая 5. И на многие вещи взглянул иначе; этот тяжелый опыт жизни, которого вы, в эмиграции, не вкусили, был серьезной школой. В результате я долго корпел над Ветхим Заветом, и наконец написал статью или книгу "Ключ веры". Она печатается теперь книжкой в Петербурге. Потом (и еще в то же время) еще дольше носился с сумасбродной мыслью, и три года читал-читал по первобытной культуре, о диких народах, и надолго зарылся в сравнительное языкознание, -- и наконец, написал книгу "Гольфстрем". Она печатается теперь в Москве, в возродившемся изд-ве "Шиповник". Потянуло меня к истокам, в даль времен, к корням человеческого духа. Ты меня не бей за это: я нечаянно; сам не думал, а шел, куда тянуло неодолимое чувство, и только в этих занятиях находил удовлетворение. Верно, не я один; когда впервые сам и на ближних познаешь подлинно Голод6, тогда сам собою пропадает интерес к "истории литературы", -- и Холод, и когда кругом муки еще горшие, и смерть от них. Я и теперь люблю "историю литературы", но только отвел ей место, где ей следует быть, да и наполняю ее другим содержанием7. По твоему примеру, и я не грешил пером, -- напротив, стал много строже прежнего: ничего не писал и не пишу сколько-нибудь безразличного, чего можно бы и не написать, пишу только обязательное для меня, и так как просьб от новых издательств, альманахов, журналов -- много, а я все отклоняю, то и терплю за сие великие денежные убытки, и живем мы одними продуктами, почти без денег, а впрочем, этим не огорчаемся. Здесь теперь все можно купить, как до войны, -- и апельсины, и пирожные, и икру, и сукна, -- все, что угодно (мы еще до сих пор дивимся этому обилию и доступности, -- ведь всего 1/2 года, как открылись первые булочные, а лавок, тех еще вовсе не было), но все стоит много нулей: пара башмаков -- 30 милл., и все в этом роде. Даже официально прежние 5 коп. стоят теперь 75.000 руб.: столько стоит трамвайный билет на одну станцию. Всю зиму магазины открывались с лихорадочной торопливостью, -- за два месяца улица была вся опять в лавках; и всюду полно товаров, и полно покупателей. А теперь сделался кризис: публика как-то вдруг обеднела, покупателей нет, один и другой магазины закрываются. Говорят, это оттого, что казна остановила выпуск новых денег, и стало мало денежных знаков. Теперь все надеются на Геную и возобновление заграничной торговли. Всякая прачка знает про "Генуйскую" конференцию8. Ты спрашиваешь о приятелях. Бердяевы живут по-прежнему, и недурно; обе дамы9 служат и получают много, он много пишет -- написал за эти годы, кажется, 5 больших книг10; и по-прежнему у них по вторникам "церковно-приходские журфиксы"11, так я их прозвал, -- с докладами на темы мистические, церковные и национальные. Я с ним при встречах обмениваюсь парой слов, и только. Кроме той ссоры -- наши мысли уже очень далеко разошлись, мы вероятно обо всем мыслим противоположно12. Шпет процветает, много получает, нисколько не изменился; выпустил недавно книжку "Философское мировоззрение Герцена"13 -- и 2-й выпуск журнала "Мысль и Слово", где и твоя статья -- о Сократе и бл. Августине14; печатает 1-й том Истории философии в России15. Вяч. Иванов по-прежнему с дочерью и мальчиком живет в Баку16, читает множество лекций и пьет много вина; дочь этой зимою долго болела тифом; он изредка мне пишет, а я ему. О Березовских я больше ничего не знаю, как только то, что сын его, когда брал у нас свою часть письма, на мой вопрос отвечал, что у них все благополучно; я сказал ему тогда, что ты просишь их написать, и дал твой адрес; да Лидия Ал[ексеевна], бывающая у Игнатовых, знает, что и Бер[езовские], и Аннушка живут хорошо. Ты верно знаешь, что И.И. Игнатов умер год назад, знаешь также от Б[ориса] Ф[едоровича]17 о смерти Т.Ф. Скрябиной. Ее жизнь после Киева была сплошной кошмарный ужас. Недели две назад приехала дочка Булгакова. Он -- протоиерей18 в Ялтинском соборе и живет там со всей семьей хорошо, но ему хочется в Москву, его страстные проповеди имеют там большой успех. И Е[лена] И[вановна]19, по словам дочери, "вошла в церковь", Федя очень исправился характером, служит, увлекся роялью и делает большие успехи. Сама Маруся цветущая девушка, и мы нашли, что и она стала гораздо серьезнее, проще, умнее. Она сразу получила здесь очень хорошую службу. Если удастся найти квартиру, то, видимо, летом все они переедут сюда. Приезжал месяца два назад сюда на несколько дней Д.Е. Жуковский20. В Крыму полный голод, они очень бедствовали, так что тут Бердяевы, мы и др. два раза складывались и посылали им деньги. Д.Е. пристроился в Симферополе ассистентом по зоологии, и имеет еще службу физического труда; теперь А[делаида] К[азимировна]21 с детьми уже перебрались к нему в Симферополь, а летом они хотят переехать сюда. Больше не вспомню, о ком тебе написать.

В эту минуту меня прервал почтальон -- принес письмо из Парижа прямо, заказное, от М.О. Цейтлина: и он послал нам посылку! -- Ну, мы этим посылкам найдем место: голодных кругом еще много. Он адреса своего не пишет, потому вложу сюда письмо к нему, и ты будь так добр, передай ему пожалуйста; вы верно встречаетесь же.

Да, насчет моих дел. Видишь, что я думаю. До сих пор жить здесь надо было, и вы вот много потеряли духовно, не быв здесь; но теперь, кажется, все, -- можно и отдохнуть; а здоровье даже требует этого. Правда, решиться трудно, потому что по возвращении через 6-8 месяцев неизвестно, застанешь ли свою квартиру в целости, как ни обеспечь ее. Но и это не главное -- главное, на что прожить за границей с семьей. А я хотел бы проехать прямо в какое-нибудь тихое место на юге Германии, даже не заглядывая в Берлин, и там прожить для отдыха, не думая о заработке. Это едва ли не утопия. Может быть, если бы я сам был в Берлине, то продал бы несколько своих старых книг и собрал бы нужные деньги; а то ведь нужно это делать чрез неизвестных людей. Ты называешь М.О. Ландау22, я, кажется, совсем не знаю такого; а Лундберг -- путанная голова. Кстати, Лундберг должен на днях приехать сюда; от него верно узнаю подробности о берлинских издательствах и шансы насчет моих книг. Доверенность посылаю тебе здесь; постарайся, чтобы не продешевили при продаже. И вот моя просьба: из вырученных денег, ежели можно будет, купи и пришли нам вещи по прилагаемому списку (а на свои деньги не покупай). Остальные же деньги прошу перевести на твердую валюту -- на фунты стерлингов или доллары, и храните их -- либо ты у себя, либо вручи Лидии Алексеевне, -- чтобы лежали, пока я попрошу их. "Переписку из 2 углов" нельзя продавать, -- ее, как пишет мне Давыдова, издает в своем издательстве Лундберг.

Из твоих новых писаний я читал обе статьи о посмертных произведениях Л.Толстого. Сделай одолжение, пришли мне по оттиску твоих статей. Анне Елеазаровне передай от нас сердечный привет. Л.А. рассказывала, что твоя Наташа очень хорошо сдала экзамен. Скажи дочерям, что если они хотят написать Марусе Булгаковой, -- ее адрес -- у Челпанова23 (она пока там живет). Для меня неожиданность, что ты так легко владеешь словом; я для этого дела не гожусь; хоть и читаю лекции -- я теперь "проф[ессор]", -- но с трудом и нелюбовью, и очень устаю. Поэтому, и попав за границу, я ничем не мог бы зарабатывать деньги, -- не писать же для денег; значит, ехать мог бы только имея там запас готовых денег. Вот, ты и разочти стоимость нашей семейной жизни в пансионах, напр. в Висбадене, в течение полугода, -- сомневаюсь, чтобы продажа моих книг могла накопить столько денег. Как поговорю с Лундбергом, напишу тебе насчет этих дел. Я много, много раз скучал о тебе; у меня ведь теперь здесь никого так близкого, как ты; и при перемене моих мыслей мы были бы теперь ближе прежнего. Иногда беру с полки твою книгу и читаю час-другой. Будь здоров с твоими близкими. Непременно пришли мне твои писания, -- это так же важно, как письмо. Обнимаю тебя сердечно и остаюсь твой

М.Гершензон.

Носков большого размера (для сына)

-- меньшего (для меня) по 1/2 дюжины