Уж перстня верного утратя впечатленье,

Растопленный сургуч кипит...

Но в те времена все запечатывали письма сургучной печатью, и множество людей -- именно печатью, вырезанной на перстне, как это сплошь и рядом можно видеть на письмах 20-х -- 30-х годов. Но такова сила традиции, что даже покойный Ефремов, сам же в примечаниях указывающий на невероятность существования двух одинаковых перстней, -- в тексте сочинений Пушкина, под заглавием: "Сожженное письмо", печатается в скобках: "Гр. Е. К. Воронцовой" {Издание 1903--5 гг., т. II, стр. 9; т. VIII, стр. 266.}.

До каких натяжек доходит изобретательность биографов показывает следующий курьез. В черновой тетради Пушкина, на той же странице, где набросаны 32-я и 33-я строфы третьей главы "Онегина", записано его рукой: "5 сент. 1824, и. 1. de", т. е. une lettre de... И вот новое подтверждение того, что Пушкин в Михайловском получал письма от Воронцовой! Так рассуждает еще и г. Щеголев в упомянутой выше статье. Почему "письмо от..." означает письмо именно от Воронцовой, это остается тайной веры. В рукописи {Рукопись Моск. Румянц. музея, No 2370, лист 11 об.} за предлогом de следовала одна прописная французская буква, потом несколько раз зачеркнутая. Возможно, что Пушкин отметил здесь день получения того письма А. Раевского, о котором мы выше говорили; это письмо, писанное в Александрии близ Белой Церкви, 21 августа, должно было получиться в Михайловском как раз около 5 сентября; кстати, и зачеркнутая в тетради буква инициала очень похожа на R.

Чтобы покончить с легендой, мне остается еще сказать несколько слов об этом самом письме Раевского. Оно содержит в себе одно место, справедливо привлекающее внимание всех исследователей. Сообщив Пушкину некоторые одесские новости, Раевский продолжает {Подлинник -- по-французски. Цитирую по переводу в "Русск. арх.", 1881, I.}: "Отлагаю до другого письма удовольствие рассказать тебе деяния наших прекрасных землячек; теперь же поговорю о Татьяне. Она приняла живое участие в твоей беде и поручает мне передать тебе об этом; пишу с ее ведома и согласия. Тихая и добрая душа ее сознает лишь несправедливость, которая тяготеет над тобою, и она выразила мне все это с чувством и грацией, свойственной характеру Татьяны. Даже ее прелестная дочка вспоминает о тебе и часто мне говорит о "полоумном Пушкине" и о трости с собачьим рыльцем, что ты ей подарил. Я каждый день поджидаю образка с двумя первыми стихами, которые ты для нее написал".

Полагают, что под "Татьяною" (конечно, с намеком на "Онегинскую" Татьяну) Раевский разумеет здесь графиню Воронцову. Действительно в пользу этого предположения говорит многое: и тон, в котором Раевский пишет эти строки (видно, что он считает разговор о "Татьяне" особенно интересным для Пушкина), и характер ее отзыва о несправедливости, постигшей Пушкина, и упоминание о ребенке: у Воронцовых, действительно, была тогда 4-летняя дочка, и наконец то, что письма писано из Александрии, имения матери Воронцовой, где последняя часто гостила. Все это -- веские доводы. Правда, Вигель определенно говорит, что Воронцовы в половине июня увезли свою выздоравливавшую после тяжелой болезни девочку в Крым {Воронцов (а значит и его семья) действительно были в Крыму и 29 июля, и еще 12 августа. См. "Русск. стар.", 1887, январь, 246.}; но возможно, что графиня прожила в Крыму не все лето, и к 21 августа уже была в Киевской губернии, у матери.

Если это так, т. е. если Раевский пишет Пушкину действительно о Воронцовой, то эти строки письма являются лишним аргументом против вигелевской легенды: они всем содержанием противоречат этой легенде,-- это ясно с первого взгляда, и здесь даже не требуется подробного анализа. Укажу только на одно обстоятельство. Из слов Раевского явствует, что Воронцова (назовем так "Татьяну" письма) узнала о высылке Пушкина только post factum, т. е. что в момент высылки (конец июля) ее не было в Одессе; это совпадает и с сообщением Вигеля об ее отъезде в Крым в половине июня. Но в таком случае -- как могла она сговориться с Пушкиным о переписке, раз она, уезжая из Одессы, еще вовсе и не знала, что больше не застанет его в Одессе?

Итак, безусловно отвергая легенду, я считаю возможным -- исключительно на основании "дон-жуанского" списка -- утверждать только то, что Пушкин, долго ли, коротко ли, был влюблен в графиню Воронцову. Существование каких-нибудь интимных отношений между ними приходится решительно отвергнуть, хотя бы уже на том основании, что такие отношения не могли бы ускользнуть от ревнивых взоров Раевского, безумно любившего Воронцову и близкого к ней по-родственному; результатом их была бы неизбежно жестокая ненависть Раевского к Пушкину, чего мы в действительности не видим и тени. Эти соображения заставляют отрицать всякую законность за приурочением к Воронцовой каких бы то ни было стихотворений Пушкина, в особенности тех, где есть намек на обоюдную страсть. Г. Щеголев относит к Воронцовой четыре пьесы. Об одной из них -- "Сожженное письмо" -- мы уже говорили. Другое, "Ненастный день потух", написанное осенью, вероятно 1824 г., рисует пейзаж несомненно не одесский, а крымский: ни один человек, видавший одесское взморье, не усомнится в этом, ибо там нет ни "гор", ни "брегов, потопленных шумящими волнами", и, конечно, не вид с дачи Рено рисуют эти строки:

Там море движется роскошной пеленой

Под голубыми небесами.