— Это было несчастье, brigadier, вы бы ее простили,
— Нельзя. La consigne.[1341] (421)
— Дело праздничное…
— Да вам что за забота? Etes-vous son reciproque?[1342]
— Первый раз отроду вижу, parole d'honneur![1343] Имени не знаю, спросите ее сами. Мы иностранцы, и нас удивило, что в Париже так строго поступают с слабой девушкой, avec un etre freie.[1344] У нас думают, что здесь полиция такая добрая… И зачем позволяют вообще канканировать, а если позволяют, господин бригадир, тут иной раз поневоле или нога поднимется слишком высоко, или ворот опустится слишком низко.
— Это-то, пожалуй, и так, — заметил пораженный моим красноречием муниципал, а главное, задетый моим замечанием, что иностранцы имеют такое лестное мнение о парижской полиции.
— К тому же, — сказал я, — посмотрите, что вы делаете. Вы ее простудите, — как же из душной залы полуголое дитя посадить на сквозной ветер.
— Она сама не идет. Ну, да вот что, если вы дадите мне честное слово, что она в залу сегодня не взойдет, я ее отпущу.
— Браво! Впрочем, я меньше и не ожидал от господина бригадира — я вас благодарю от всей души.
Пришлось пуститься в переговоры с освобожденной жертвой.