— Куда? — спросил я.
— В Пречистенскую часть, — ответил полицмейстер успокоивающим голосом.
— А потом?
— Дальше ничего нет в приказании генерал-губернатора.
Я стал одеваться.
Между тем испуганные слуги разбудили мою мать; она бросилась из своей спальни ко мне в комнату, но в дверях между гостиной и залой была остановлена казаком. Она вскрикнула, я вздрогнул и побежал туда. Полицмейстер оставил бумаги и вышел со мной в залу. Он извинился перед моею матерью, пропустил ее, разругал казака, который был не виноват, и воротился к бумагам.
Потом взошел мой отец. Он был бледен, но старался выдержать свою бесстрастную роль. Сцена становилась тяжела. Мать моя сидела в углу и плакала. Старик говорил безразличные вещи с полицмейстером, но голос его дрожал. Я боялся, что не выдержу этого a la longue,[145] и не хотел доставить квартальным удовольствия видеть меня плачущим. (187)
Я дернул полицмейстера за рукав.
— Поедемте!
— Поедемте, — сказал он с радостью.