— А ты что из-за прилавка лаешься, собака? хочешь в сибирку? Сквернослов эдакой, да лапу еще подымать — а березовых, горячих… хочешь? (190)
Для меня эта сцена имела всю прелесть новости, она у меня осталась в памяти навсегда; это был первый патриархальный русский процесс, который я видел.
Содержательница и квартальный кричали до тех пор, пока взошел частный пристав. Он, не спрашивая, зачем эти люди тут и чего хотят, закричал еще больше диким голосом:
— Вон отсюда, вон, что здесь торговая баня или кабак?
Прогнавши «сволочь», он обратился к квартальному:
— Как вам это не стыдно допускать такой беспорядок? сколько раз вам говорил? уважение к месту теряется, — шваль всякая станет после этого Содом делать. Вы потакаете слишком этим мошенникам. Это что за человек? — спросил он обо мне.
— Арестант, — отвечал квартальный, — которого привезли Федор Иванович, тут есть бумажка-с.
Частный пробежал бумажку, посмотрел на меня, с неудовольствием встретил прямой и неподвижный взгляд, который я на нем остановил, приготовляясь на первое его слово дать сдачи, и сказал:
— Извините.
Дело содержательницы и полпивщика снова явилось; она требовала присяги — пришел поп — кажется они оба присягнули, — я конца не видал. Меня увезли к обер-полицмейстеру, не знаю зачем — никто не говорил со мною ни слова, потом опять привезли в частный дом, где мне была приготовлена комната под самой каланчой. Унтер-офицер заметил, что если я хочу поесть, надобно послать купить что-нибудь, что казенный паек еще не назначен и что он еще дня два не будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех копеек серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.