— Позвольте мне, — сказал я аббату, наливая ему за ужином вино, — предложить довольно редкий тост: за республику et pour les hommes de 1eglise qui sont republicains![428]
Аббат встал и заключил несколько цицероновских фраз словами: «A la Republique future en Russie!»[429]
«A la Republique universelle!»[430] — закричал кондуктор дилижанса и человека три, сидевших за столом. Мы чокнулись.
Католический поп, два-три сидельца, кондуктор и русские — как же не всеобщая республика?. (258)
А ведь весело было!
— Куда вы? — спросил я аббата, усаживаясь снова в дилижанс и попросив его пастырского благословения на курение сигары.
— В Париж, — отвечал он, — я избран в Национальное собрание; я буду очень рад видеть вас у себя — вот мой адрес.
Это был аббат Сибур, doyen[431] чего-то, брат парижского архиерея.
…Через две недели наступало 15 мая, этот грозный ритурнель, за которым шли страшные июньские дни. Тут все принадлежит не моей биографии — а биографии рода человеческого…
Об этих днях я много писал.