— Это еще хуже, чем идти к Герцену. Что вы, в своем ли уме, за вами следят жандармы, агенты, шпионы… а вы домой целоваться с вашей толстой провансалкой, экой Селадон! Дворник! — закричал Фогт (дворник его дома был крошечный немец, уморительный, похожий на давно не мытый кофейник и очень преданный Фогту). — Пишите скорее, что вам нужна рубашка, платок, платье, он принесет и, если хотите, приведет сюда вашу Дульцинею. целуйтесь и плачьте, сколько хотите.
Матьё от избытка чувств обнял Фогта.
Пришел Хоецкий. (444)
— Торопитесь, торопитесь, — говорил он с зловещим видом.
Между тем воротился дворник, пришла и Дульцинея — осталось ждать, когда дилижанс покажется за горой. Место было взято.
— Вы, верно, опять режете гнилых собак или кроликов? — спросил Хоецкий у Фогта. — Quel chien de metier![659]
— Нет.
— Помилуйте, у вас такой запах в комнате, как в катакомбах в Неаполе.
— Я и сам чувствую, но не могу понять, это из угла… верно, мертвая крыса под полом — страшная вонь… — И он снял шинель Матьё, лежавшую на стуле. Оказалось, что запах идет из шинели.
— Что за чума у вас в шинели? — спросил его Фогт.