— Теперь ли поминать об этом.
— Я отвечаю.
— Что же, теперь спасать его из петли?
— Я полагаю, что особенного удовольствия никому не будет, если повесят человека, который себя так вел, как Бартелеми на июньских баррикадах. Впрочем, речь идет не о нем одном, а и о секундантах Курне.
— Его не повесят.
— Почем знать, — заметил хладнокровно молодой английский радикал, причесанный a la Jesus, молчавший все время и подтверждавший слова Маццини головой, дымом сигары и какими-то неуловимыми полиф( 74) тонгами, в которых пять-шесть гласных, сплюснутых вместе, составляли одну сводную.
— Вы, кажется, ничего не имеете против этого?
— Мы любим и уважаем закон. — Не оттого ли, — заметил я, придавая добродушный вид моим словам, — все народы больше уважают Англию, чем любят англичан.
— Оеуэ? — спросил радикал, а может, и отвечал.
— В чем дело? — перебил Маццини.