Я подошел к лавке адвокатов и спросил знакомого solicitora, как он думает?
— Плохо, — сказал он, — я почти уверен, что приговор присяжных будет против него.
— Скверно. И неужели его…?
— Нет, не думаю, — перебил солиситор, — ну, а в депортацию попадет, все будет зависеть от судей.
В зале был страшный шум, хохот, разговор, кашлянье. Какой-то алдермен снял с себя свою золотую цепь и показывал ее дамам, толстая цепь ходила из рук в руки. «Неужели ее никто не украдет?» — думал я. Часа через два раздался колокольчик; взошел снова. Кембель, взошел Поллок, дряхлый, худой старик, некогда адвокат королевы Шарлотты, и два другие собра(103)та-судьи. Huissier возвестил им, что присяжные согласны.
— Введите присяжных! — сказал Кембель. Водворилась мертвая тишина, я смотрел кругом, лица изменились, стали бледнее, серьезнее, глаза зажглись, дамы дрожали. В этой тишине, при этой толпе обычный ритуал вопросов, присяги был необыкновенно торжественен. Скрестив руки на груди, спокойно стоял Бернар, несколько бледнее обыкновенного (во весь процесс он держал себя превосходно).
Тихим, но внятным голосом спросил Кембель:
— Согласны ли присяжные, избрали ли они из среды своей старшего — и кто он?
Они избрали какого-то небогатого портного из Сити.
Когда он присягнул и Кембель, вставши, сказал ему, что суд ждет решения присяжных, сердце замерло, дыхание сперлось.