— Вы, — сказал я, — кажется, не читали «Мертвых душ», а то бы я вам напомнил Ноздрева, который, показывая Чичикову границу своего именья, заметил, что и с той и с другой стороны земля его. Это очень сбивает на наш дележ — мы делили работу нашу и тягу пополам, на том условии, чтоб обе половины лежали на моих плечах.
Маленький, желчевой литвин начал выходить из себя, кричать о гоноре и заключил нелепую и невежливую речь вопросом:
— Чего же вы хотите?
— Того, чтоб вы меня не принимали ни за bailleur de fonds,[941] ни за демократического банкира, как меня назвал один немец в своей брошюре. Вы слишком оценили мои средства и, кажется, слишком мало меня… вы ошиблись…
— Да позвольте, да позвольте… — горячился бледный от ярости литвин.
— Я не могу дозволить продолжение этого разговора, — сказал, наконец, Ворцель, мрачно сидевший в углу и вставая. — Или продолжайте его без меня. Cher Herzen,[942] вы правы, но подумайте об нашем положении — эмиссара послать необходимо, а средств нет.
Я остановил его.
— В таком случае можно было меня спросить, могу ли я что-нибудь сделать, но нельзя было требовать — а требовать в этой грубой форме просто гадко. — Деньги я дам, делаю это единственно для вас и — и даю вам честное слово, господа, в последний раз.
Я вручил Ворцелю деньги — и все мрачно разошлись.
Как вообще делались финансовые операции в нашем мире — я покажу еще на одном примере.