— Нет, я просто не знаю.
— Ну, а можно ли ждать какого-нибудь движения в России?
— Никакого. С тех пор, как я вам писал письмо, в ноябре месяце, ничего не переменилось. Правительство, чувствующее поддержку во всех злодействах в Польше, идет очертя голову, ни в грош не ставит Европу, обще(243)ство падает глубже и глубже. Народ молчит. Польское дело — не его дело, — у нас враг один, общий, но вопрос розно поставлен. К тому же у нас много времени впереди — а у них его нет.
Так продолжался разговор еще несколько минут, начали в дверях показываться архианглийские физиономии, шурстеть дамские платья… Я встал.
— Куда вы торопитесь? — сказал Гарибальди.
— Я не хочу вас больше красть у Англии.
— До свиданья в Лондоне — не правда ли?
— Я непременно буду. Правда, что вы останавливаетесь у дюка Сутерландского?
— Да, — сказал Гарибальди и прибавил, будто извиняясь: — не мог отказаться.
— Так я явлюсь к вам, напудрившись, для того чтоб лакеи в Стаффорд Гаузе подумали, что у меня пудренный слуга.