На другой день, то есть в день отъезда, я отправился к Гарибальди в семь часов утра и нарочно для этого ночевал в Лондоне. Он был мрачен, отрывист, тут только можно было догадаться, что он привык к начальству, что он был железным вождем на поле битвы и на море.
Его поймал какой-то господин, который привел сапожника-изобретателя обуви с железным снарядом для Гарибальди. Гарибальди сел самоотверженно на кресло — сапожник в поте лица надел на него свою колодку, потом заставил его потопать и походить; все оказалось хорошо.
— Что ему надобно заплатить? — спросил Гарибальди.
— Помилуйте-с, — отвечал господин, — вы его осчастливите, принявши.
Они отретировались.
— На днях это будет на вывеске, — заметил кто-то, а Гарибальди с умоляющим видом сказал молодому человеку, который ходил за ним:
— Бога ради, избавьте меня от этого снаряда, мочи нет, больно.
— Это было ужасно смешно.
Затем явились аристократические дамы — менее важные толпой ожидали в зале.
Я и Огарев, мы подошли к нему,