Вся дворня провожала меня по лестнице со слезами, бросаясь целовать меня, мои руки, - я заживо присутствовал при своем выносе; полицмейстер хмурился и торопил.
Когда мы вышли за ворота, он собрал свою команду; с ним было четыре казака, двое квартальных и двое полицейских.
- Позвольте мне идти домой, - спросил у полицмейстера человек с бородой, сидевший перед воротами.
- Ступай, - сказал Миллер.
- Это что за человек? - спросил я, садясь на дрожки.
- Добросовестный; вы знаете, что без добросовестного полиция не может входить в дом.
- За тем-то вы и оставили его за воротами?
- Пустая форма! Даром помешали человеку спать, - заметил Миллер.
Мы поехали в сопровождении -двух казаков верхом.
В частном доме не было для меня особой комнаты. Полицмейстер велел до утра посадить меня в канцелярию. Он сам привел меня туда, бросился на кресла и, устало зевая, бормотал: "Проклятая служба; на скачке был с трех часов да вот с вами провозился до утра, - небось уж четвертый час, а завтра в девять с рапортом ехать". - Прощайте, - прибавил он через минуту и вышел. Унтер запер меня на ключ, заметив, что если что нужно, то могу постучать в дверь.