- А молдаванка, - спросил я - так и утонула?
- Утонула-с, - отвечал солдат.
Я с удивлением смотрел на детскую беспечность, с которой старый жандарм мне рассказывал эту историю. И он, как будто догадавшись или подумав в первый раз о ней, добавил, успокоивая меня и примиряясь с совестью:
- Язычница-с, все равно что некрещеная, такой народ.
Жандармам дают всякий царский день чарку водки. Вахмистр дозволял Филимонову отказываться раз пять-шесть от своей порции и получать разом все пять-шесть; Филимонов метил на деревянную бирку, сколько стаканчиков пропущено, и в самые большие праздники отправлялся за ними. Водку эту он выливал в миску, крошил в нее хлеб и ел ложкой. После такой закуски он закуривал большую трубку на крошечном чубучке, табак у него был крепости невероятной, он его сам крошил и вследствие этого остроумно называл "сан-краше". Куря, он укладывался на небольшом окне, - стула в солдатской комнате не было, - согнувшись в три погибели, и пел песню:
Вышли девки на лужок,
Где муравка и цветок.
По мере того как он пьянел, он иначе произносил слово цветок: "тветок", "кветок", "хветок", дойдя до "хветок", он засыпал. Каково здоровье человека, с лишком шестидесяти лет, два раза раненного и который выносил такие завтраки?
Прежде нежели я оставлю эти казарменно-фламандские картины а lа Вуверман Калло и эти тюремные сплетни, похожие на воспоминания всех в неволе заключенных,- скажу еще несколько слов об офицерах.
Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда преклонить главы, они были жандармами потому, что не нашли; другого дела. Должность свою они исполняли со всею военной точностью, но я не замечал тени усердия- исключая, впрочем, адъютанта, - но зато он и был адъютантом.