1792 года, марта 1-го.
Апрель месяц оканчивался, а Святая неделя начиналась. Улицы московские, тогда еще не мощенные, представляли непроходимую грязь. Вода бежала потоками, мутная, черная, но все было весело.
Колокола примешивали в сырой воздух какую-то торжественность; множество карет цугом неслось взад и вперед, и множество шей, переплетенных в шитые воротники, выглядывало из них. Толпы народа в праздничных кафтанах, с истинным удовольствием на лице, шли по колена в грязи под качели. Дворовые люди стояли у ворот, грызли орехи и играли на балалайке; старички и старушки возвращались домой от обедни с просвирою в руках, с молитвою в сердце. Кто знает, что такое в Москве Святая неделя, тот легко представит себе эту картину. Это один праздник, который мы умеем праздновать народно, весело, в котором участвуют все - бедный покрывает свои лохмотья, работник забывает свои мозоли и душную мастерскую, крестьянин отгоняет мысли об оброке, недоимке и бурмистре. В эту неделю все дышит праздником, весною, счастьем.
В это время у Арбатских ворот какой-то человек в довольно поношенном сюртуке на вате, с бобровым воротником, и с палкою из сахарного тростника в руках пробирался с камня на камень от церкви Бориса и Глеба к дому графа Апраксина.
Он было совершенно счастливо кончил полдороги, как вдруг с Воздвиженки выехала карета, запряженная четырьмя худыми лошадьми. Прохожий был так близко к ней, что грязь с заднего колеса обрызгала его с головы до ног, и в то же время голова в напудренном парике выставилась в окошко и закричала: "Стой, стой! Ах, Иван Степаныч, извините, что моя карета так неучтива, да и вы немножко неосторожны. Скажите, пожалуйста, какая жалость! Вы не поверите, я уже тридцать два года доктор, и на моих руках и при мне умерло несколько сот людей, я окреп, но вчерашняя сцена расстроила меня до невозможности".
- Да, - сказал Иван Сергеевич, вздохнувши.
- Бедная, - продолжал Фрез, - и последнее слово было его имя и молитва о нем. Досадно, что она не хотела лечиться порядком, а пущб всего, не принимала капель, которые я прописал, - действие их несомненно. Вот как дорого платят за капризы. Всю ночь ее агония была у меня перед глазами. Жаль, очень жаль - I'hommе est une machine a vivre, et quand le moteur s'abime, la machine se casse [Человек - машина, предназначенная для жизни, и, когда портится двигатель, машина перестает работать (франц.)]. Я, право, полюбил ее от души, а убийца ее, чай, преспокойно ездит с визитами.
Mecreant! [Безбожник! (фр.)] Скажите, когда вынос и отпевание?
- Завтра в девять часов, в приходе Спиридония.
- Приеду непременно. Прощайте. Да, a propos [Кстати (фр.)], говорят, этот князь поручил вам Анатоля; пожалуйста, когда нужно, присылайте за мною, я для этого ребенка готов все сделать, - вот видите ли, и у доктора есть иногда душа, - прибавил он с улыбкой добродушия.