— Да это вы! — почти вскрикнула Любовь Александровна и вся вспыхнула в лице. — Ваши глаза, ваш лоб… Как вы были хороши юношей! Какое беззаботное и смелое лицо…
— Много надобно храбрости, чтоб решиться самому для сличения принести женщине свой портрет, деланный более нежели за пятнадцать лет, но мне смертельно хотелось его показать вам, чтоб вы сами увидели:
Таков ли был я, расцветая? [185]
Я, право, удивляюсь, как вы узнали: ни одной черты не осталось.
— Узнать можно, — отвечала Круциферская, не сводя глаз с портрета. — Как это вы его давню не принесли!
— Я сегодня только получил его: мой добрый Жозеф умер с месяц тому назад; его племянник прислал мне этот портрет с письмом.
— Ах, бедный Жозеф! Я считаю его в числе близких знакомых, по вашим рассказам.
— Старик умер среди кротких занятий своих, и вы, которые не знали его в глаза, и толпа детей, которых он учил, и я с матерью — помянем его с любовью и горестью. Смерть его многим будет тяжелый удар. В этом отношении я счастливее его: умри я, после кончины моей матери, и я уверен, что никому не доставлю горькой минуты, потому что до меня нет никому дела.
Говоря это очень искренно, Бельтов немного и пококетничал: ему хотелось вызвать Любовь Александровну на какой-нибудь теплый ответ.
— Вы этого не думаете сами, — отвечала Круциферская, пристально взглянув на Бельтова; он опустил глаза.