Пелагея, увидевшись с знакомым, пошла в кухню надеть капот, шелковый платок и потом с ворчанием отправилась к отцу Иоанникию; а Медузин сел за письменный стол и просидел с час в глубокой задумчивости; потом вдруг «обошелся посредством» руки:[207] схватил бумагу и написал, — вы думаете, комментарий к «Энеиде»[208] или к Евтропиевой[209] краткой истории, — и ошибаетесь. Вот он что написал:
1. Российская грамматика и логика ……… много употребл. 2. История и география …………………… употребляет довольно 3. Чистая математика ……………………… плох 4. Французский язык ………………………… виноградн. много 5. Немецкий язык …………………………… пива очень много 6. Рисование и чистописание ……………… одну настойку 7. Греческий язык [210]……………………… все употребляет
После этих антропологических[211] отметок Иван Афанасьевич написал соответственную им программу:
Ведро сантуринского ……… 16 руб. — коп. 1 / 2 ведра настойки …………… 8 руб. — коп. 1 / 2 ведра пива ………………… 4 руб. — коп. 2 бутылки меду …………… — руб. 50 коп, Судацкого 10 бутылок ……… 10 руб. — коп. 3 бутылки ямайского ………… 4 руб. — коп. Сладкой водки штоф ………… 2 руб. 50 коп. ______________________________________ ……………………………… Итого: 45 руб.
Медузин был доволен сметой: не то чтоб очень дорого, а выпить довольно; сверх того, он ассигновал значительные деньги на покупку визиги для пирогов, ветчины, паюсной икры, лимонов, селедок, курительного табаку и мятных пряников, — последнее уже не но необходимости, а из роскоши.
Гости собрались в седьмом часу. В девять с Кафернаумского шел уже проливной дождь; в десять учитель географии, разговаривая с учителем французского языка о кончине его супруги, помер со смеху и не мог никак ионять, что, собственно, смешного было в кончине этой почтенной женщины, — но всего замечательнее то, что и француз, неутешный вдовец, глядя на него, расхохотался, несмотря на то что он употреблял одно виноградное. Медузин показывал сам пример гостям: он пил беспрестанно и все, что ни подавала Пелагея, — пунш и пиво, водку в сантуринское, даже успел хватить стакан меду, которого было только две бутылки; ободренные таким примером гости не отставали от хозяина; один Круциферский, приглашенный хозяином для почета, потому что он принадлежал к высшему ученому сословию в городе, — один Круциферский не брал участия в общем шуме и гаме: он сидел в углу и курил трубку. Зоркий взгляд хозяина добрался наконец до него.
— Дмитрий Яковлевич, вы-то что же пуншику-то с лимончиком?.. Ну, что, право, сидите голову повеся, сами не пьете, другим мешаете.
— Вы знаете, Иван Афанасьевич, что я никогда по пыо.
— И знать, любезнейший мой, не хочу такого вздору, пьешь не пьешь, а с друзьями выпить надобно; дружеская беседа, да… Пелагея, подай стакан пуншу да гораздо покрепче.
Последнее замечание, вероятно, хозяин основал на том, что Круциферский и послабже не хотел.