он вспомнил
Прежнее время, когда он, невинный, был друг Абдиила...
Ты, Наташа, мой Абдиил -- мой ангел-хранитель, и тебя-то я мучу. -- Еще зачем ты беспрестанно хвалишь меня? Знаешь ли ты, что я ужасно самолюбив и горд, -- хвалить меня -- это дикому зверю показывать пурпурную ткань, это напоминать ему цвет крови... -- Ты молишь бога, чтоб он дал мне созданье лучше тебя... Погоди, да возьму ли я у него? Отнять тебя материально, здесь -- это может провиденье -- дать другую не в его силах. Или ты -- или мне не нужен никто здесь и опять ты же -- там. Останови же свою молитву -- ты ею обидишь провиденье. Душно! Душно! Оставь, искорени эту несчастную мысль, что мне мало твоей души... Да после этого ты, право, не вполне веришь в мою любовь. -- И что ж, собственно, дурного в моей грусти; в безумной веселости человек тратит свою душу, в грусти он возвышается; в грусти -- поэзия, а в веселости -- смех.
Ты спрашиваешь, утешит ли меня твой поцелуй -- твой поцелуй... ты спрашиваешь? Ха-ха-ха... вот забавная мысль пришла в голову (начинаю быть веселым); погоди, дай смыть с губ те нечистые поцелуи сладострастья, которыми они запятнаны с самой юности, ты замараешь свои уста. Может, странно тебе, что я говорю подобные вещи прямо тебе; да, этого не скажет влюбленный юноша с розовыми ланитами, с розовой душой, с розовым умом своей Юлии, Мине, Альсине -- такой же деве. Но я и ты -- у нас другое отношенье; вспомним нашу силу. Моя душа давно потеряла запах розы, мои щеки давно бледны -- с 14 лет ломала меня мысль и чувство. И оттого-то моя грусть, что я хотел бы тебе, божественная, принесть себя божественного, -- ты говоришь: довольно для тебя. Но для меня не довольно то, что я тебе даю собою.
Кто будет рисовать твой портрет? Ежели человек, который не удивляется тебе, не любит тебя, не может понимать, -- не
надобно. Рафаил, этот Рафаил, которого называют божественным, осмелился Мадонне дать лицо Форнарины, своей любовницы, -- а Италия молилась, удивлялась. Ну, вы, господа с кистью, вот вам Наташа, это ангел, это уж не женщина, с которой стерта божественная печать нечистыми объятиями; нет, она такова, как была до рожденья в раю, -- да где этим дуракам прийти в голову изображать богоматерь, как она была; им довольно представить женщину и ребенка... Твой портрет. Что же, скоро ли я прижму к сердцу своему хоть портрет?
Я, кажется, понял мысль, которую ты называешь святою, сбыточною, -- да, понял ее. Эта мысль мелькала у меня, -- все-таки симпатия наша превосходит всё на свете. Я понимаю тебя[78], -- ангелу не хочется быть человеком, ему низко, тесно, удушливо в этой темнице. И чтоб мне все утешения находить не и тебе одном -- ты моя поэзия, ты именно все, что осталось чистого и непорочного в душе моей.
Получаешь ли ты аккуратно мои письма, я пишу почти всякую почту, а ты от 9 декабря отвечаешь на письмо от 18 ноября...
Ну, прощай, до будущего года не пошлю письма. Верь же, что твоя любовь принесла мне более, нежели сколько я надеялся. Верь, что в тебе нашел я все, чего искала душа. Дай бог, чтоб скорей ты все увидела на опыте.
Твой Александр.