Мои "Maestri" исправлены, эта статья очень хороша. Я вообще эти дни порядочный человек, т. е. живу больше за письменным столом, нежели с людьми. -- Нет, я не утратил надежды на скорое свиданье; по всем вероятностям, оно не может замедлить долго; тогда я сам прочту тебе мои статьи, и во всех ты найдешь себя -- ангела-хранителя моей души. Странная вещь, как на нас действует практический мир; кажется, в нем все так мелко, так лишено средств действовать на душу -- а между тем крошечные опыты оседают больше, больше, и в минуту экспансивности, в минуту, когда хочешь людям передать свой опыт, огромный кристалл уже составлен в душе из песчинок, ни одной не пропало, все тут, все сливаются в одно тело. Душа, умеющая понимать, ничего не теряет, и давно забытое при случае выходит, как привидение из гроба. Эта статья "I Maestri" -- первый опыт прямо рассказывать воспоминания из моей жизни -- и она удачна. "Встреча", которая у тебя, -- частный случай; эта уже захватывает более и представляет меня в 1833, 1835, 1837 году -- годы, отмеченные в ней тремя встречами: Дмитриев, Витберг и Жуковский. -- Ты писала мне с месяц тому назад, чтоб я занялся моею прошлой жизнью -- вот исполнение. До двух предметов я боюсь дотронуться. 40 дней поста и молитвы должны бы предшествовать этому труду. Ты и Огарев. Вы являетесь у меня как идеал, как фантазия; нигде не осмелился я описать ваши приметы. -- Дело решенное: повести -- не мой род. "Там" решительно натянуто, смертный приговор ей -- заклеивать окны на зиму. Я перечитал "Легенду" и
помирился с нею; это документ моего перелома перед 9 апрелем. Теперь набралось у меня статей на маленькую книжку; но еще не решаюсь скоро печатать, надобно больше сделать, а то отдать людям на поруганье такие святые страницы из жизни -- больно; какой-нибудь важный труд должен им служить рекомендательным письмом. Тогда я их издам под заглавием "Юность" и посвящу тебе и Огар<еву>. -- Вам посвящена и душа моя; надеюсь, не поссоритесь за это чересполосное владение.
29 июня 1837.
Боже мой, не могу без ужаса вздумать, каким ты неприятностям подвержена теперь. И сколько ни думаю, сколько ни ищу, нет средств помочь, поправить.
Ежели явно с ними рассориться -- что я не считаю за худшее, -- то куда деться? В Петербург к Ал<ексею> Ал<ександровичу> -- моего согласия на это нет; это человек бездушный, ежели скромный жизнью, то развратный душою; я его очень знаю, дай бог, чтоб ты, мой ангел, никогда не была в соприкосновении с этими испорченными людьми. Он по теории безнравственный человек и по душе холодный эгоист. И что за образ жизни? Нет, нет, дальше от этих людей, они запылят тебя. Итак, что же? По-моему, в самом крайнем случае монастырь -- лучшее; ведь жизнь там начальная не обязывает ни к чему. Воля заниматься, воля видеться, и тут что-то есть возвышающее душу. Да, у тебя есть сестра, не знаю почему, а я ее не люблю: три поступка могут громко обвинять человека -- но и к ней лучше, нежели к А<лексею> А<лександровичу>. -- Светская, пустая женщина не может иметь ни малейшего влияния на тебя. Тебе, может, странно мое мнение об Ал<ексее> Ал<ександровиче>. -- Я буду у него очень часто в Петерб<урге>, мне что? моей душе ни опыта прибавить нельзя, ни потрясти ее; я и в трахтире бывал часто, и где я не бывал. -- Разумеется, я очень знаю, что и на тебя он не может иметь вредного действия; но его теоретическая безнравственность дунет ядом на твою душу, она покажет тебе образ мыслей, который ты не должна знать. К сестре лучше; но возьмет ли она? Это не продолжит разлуку -- я буду скоро после возвращенья в Петербург. Напиши же на все это подробно твое мнение. Прощай, ангел мой!
30 июня.
Ты в деревне -- слава богу, душе стало легче. О Наташа, как пламенно, как безгранично я люблю тебя.
Твой Александр.
На обороте: Наташе.
111. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ