Ты, ангел мой, была не согласна со мною, а, как ты хочешь, весьма глупо, что я не в ладу с Мар<ьей> Ст<епановной>, глупо
потому, что не достойна она, чтоб мы с ней ссорились, и глупо потому, что она всегда может наделать тьму неприятностей; я желал бы кончить ссору с ней. Так же точно не совсем ты права и относительно земли (Мар<ья> Ст<епановна> и вселенная!). Нет, решительно, без свиданья здесь наша жизнь не полна. Земля -- это падший ангел, земля -- это рука божия, ведущая падшего в рай, и на ней соединились две красоты -- красота ангела и красота милосердия божия. Посмотри на это небо; на нем солнце роскошное и теплое -- это любовь бога, взгляд отца. Посмотри на эти горы, утесы, разбросанные камни -- это изнеможенное тело непокорного сына; но вот отвсюду к взору отца стремится жизнь, деревья, мох, и это усилие жизни, кончающееся цветком, -- в цветах уже стерта печать отчаянья, и них радость бытия. И между этим-то взором отца и воскресающим трупом сына -- есть мысль и чувство, облеченные в свет бога, в плоть падшего ангела, -- человек. Ему дано узнать изящное вселенной, он умеет радоваться небом, морем, взглядом подруги -- и он не должен прежде уйти с земли, покуда не постигнет все изящное на ней. Сама раздельность, о которой ты говоришь, носит в себе начало наслаждения божественного. Мог ли бы твой образ веять счастьем на меня, могла ли бы просветляться душа твоим взглядом, ежели б земля не дала нам формы? Итак, сперва надобно совершить жизнь временную, а потом начать молитву бесконечную; очищая любовью душу, прижимая к груди всю вселенную, мы выполняем цель человека. А неужто наша жизнь полна теперь? Твоя -- в беседе с Марь<ей> Ст<епановной>, моя -- с советниками присутственных мест. Гармонии надо нам во всех частностях жизни, и тогда я первый брошу этот переплет души. Я боялся прежде смерти; она худо согласовалась с моими самолюбивыми мечтами, но когда явилась истинная любовь, проникнутая верой, -- выше и чище понята была жизнь, и гроб потерял свой ужас. Но, ангел, все хочу я выпить здесь на земле, и тогда, бросая опрокинутую чашу жизни, обратим взор благодарности к творцу -- и середь молитвы перейдем к нему.
Как дивно, изящно, высоко твое последнее письмо от 1-го и 3-го октября. Ну, Наташа, не прав ли я в том, что писал об нашей переписке? Мне дальше до твоей высоты, нежели последнему из толпы до меня. Я готов плакать от восторга... Наташа, никогда мечта моя не могла, собирая изящное отвсюду, создать существо, которое бы достойно было завязать ремень твоих сандалий. -- Люди, посмотрите на этого светлого ангела, преклоните колена перед ним, молитесь ему -- он за вас всех заслужил пред богом. А я подойду к вам и скажу: "Этот ангел -- мой! Им заплатил мне бог за юность, проведенную в одной мысли -- сделать вам благо, за страдания, которыми вы мне
ответили, за то, что я раскрыл душу изящному, за то, что я пожертвовал всем -- любви. Вот как плотит бог. Пример перед глазами, смойте же грязь, которая слоями насела на вашу душу, смойте хоть настолько, чтоб видно было лицо человеческое". Наташа, дай твою руку... Довольно!..
Прощай, целую... целую тебя. 12 октября. Через 10 дней 22-е!
Странно, твое письмо было в пакете, и мое в пакете, -- и совсем не знаю, почему я не завернул в обыкновенную форму.
125. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
17 -- 19 октября 1837 г. Вятка.
17 октября 1837.
Знаешь ли ты, мой ангел, как мать сидит у тела сейчас умершего ребенка? Она видит, что он умер -- но она уверяет себя, что это сон; она еще раз хочет оттолкнуть мысль холодную, мысль лишения. Но, наконец, она встает -- и не плачет; все мутно, пошло, глупо, какая-то мысль одна завладела душой, но она боится определить, что это за мысль. Все принимает вид страшного привидения, уродства. Камень на груди, камень на голове, свинец вместо крови -- она поняла, что дитя, розовое, милое, теперь труп бледный, ледяной, но она не может понять, что уж кончено, что и вперед не будут тянуться эти ручки, что это смерть. Вот моя история с надеждами. -- Все кончилось, это я понимаю, а что еще год здесь жить -- этого я не могу постигнуть, что еще, может, триста шестьдесят пять дней я не увижу Наташу -- я не могу сообразить этого. А между тем все окружающее меня приняло точно характер тупой глупости, нелепого в форме и в идее. -- Наташа, ангел, сестра, в прошлом письме ты говоришь мне, чтоб я был покоен. Ты знаешь мой огненный, бешеный характер? Помнишь ты следы огня, эту лаву души, ты ее отыскала в "I Maestri" -- ну, этой-то душой огня, душой волкана -- Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!.. И быть покойным. А к тому же эта тьма неприятностей, которым тебя подвергают теперь, -- и быть покойным. -- Вот я воображаю этого господина жениха; так, он хочет непременно сто тысяч, ровный счет и 4000 казенных процентов. А его убеждают: "Посмотрите, она хороша собой -- за это можно сбавить 15 000". "Так и быть, 10 000 руб. сбавляю". Боже мой, эту красоту, этот лик ангела, этот образ божества, всего святого для меня на земли, они его меряют рублями; подлецы! продают, как Иуда, -- тот, по крайней мере, был с характером и повесился, а эти три века живут. Я ведь знаю их; как это все должно быть неделикатно, больно твоей нежной душе. О Наташа, теперь я тебя уговариваю -- отвернись от