29 октября -- 2 ноября 1837 г. Вятка.
29 октября 1837. Вятка.
Что-то с тобою, мой ангел? -- Как ни говори, а время ужасное. Унижение и беззащитность. Помнишь, при начале 1837 года я уныло обратился на 1836, я ему сказал, что моего благословения он не унесет в вечность. Сколько было мечтаний оперто на 1-е января 1837. И что же, только два месяца остается ему, а каким были остальные 10? Изменником, растворившим сердце надеждами и полившим уксусу и яду в растворенное сердце.
Опять мгла около души. Блаженство мое я понимаю и умею наслаждаться им, невзирая на грязь, которую мечет толпа, -- но слишком тягостен крест; я чувствую, что мои рамена начинают дрожать от физической невозможности. Наташа -- в тюрьме я молчал, и в ссылке изредка грустный голос вырывался. Обманутые надежды -- растравили раны, и на них-то, свежих, кровавых, пала мысль твоего положения. Тебя терзают -- я знаю, что душою ты выше, что ты тверда моей любовью, что ты моя небесная, святая Дева, -- но именно то чувство беззащитности, о котором ты раз писала, ужасно. Огромный, большой шар и ни одной руки, которая бы хотела спасти, -- а та рука, которая пойдет на отсеченье для тебя, на той гремит цепь.
Дивен мир, и ко всему самому печальному примешивается смешное -- читая второй раз твое письмо, я расхохотался: у кого в голове родилась мысль, что я тайно обвенчан, -- это гениальная голова. Вот нашли средство -- истинно скоты! -- Однако ж, Наташа, я тебе и себе сделаю одно замечание. Мы похожи на дитя, которое, не понимая хорошо следствий, высекает огонь над бочкой пороха; смотри, как легко несколько раз в нашей переписке являлось слово "смерть", а ведь это слово ужасное;
одно выражение твоего последнего письма разорвало мне сердце... Я готов перейти в то обширное и светлое бытие, я не раскаиваюсь в моей жизни, она прелестна была под влиянием дружбы и любви, я не хочу от людей ничего больше. Но -- лишиться тебя -- о, это ужасно; чуждым, бесприютным скитаться по этой мрачной земле; я знаю, взор к небу будет тогда взор на тебя, но какая жгучая слеза канет всякий раз. Представь себе ту жизнь гармонии и любви, прелестную жизнь, которую мы можем здесь найти, -- и лишиться ее, и быть одному, потерянному, как песчинка в горе. Нет, перестанем играть этой чудовищной мыслью. Смерть была наказание падшему человеку, она не входила в чертеж творца. Смерть была уступка земному началу.
Выраженье в твоем письме чуть не переломило меня, из него я понял весь ужас твоего положения. Храни себя, мой ангел, храни для Александра, соверши начатое -- ты ему указала небо, дай же насладиться им, и тогда, тогда -- вместе туда. Пусть солнце ни разу не встретит один из наших взоров. О Наташа, -- страшно вспоминать утраченное блаженство -- прочти Абадонну и ты узнаешь.
31 октября.
Сегодня видел я тебя во сне. Ты была бледна, вся в слезах, и на лице видны были следы печали и огорчений. Я взошел, ты бросилась в мои объятия, и мы долго стояли так... Я проснулся, и первая мысль представилась, что, может, и в самом деле ты вся в слезах, но я не приду утешить. -- Ужасно мое настоящее положение, я не знаю, чего бы не отдал за возвращение. Жить спокойно, неделю ждать весть -- и знать, что там беспрерывно мучают ее. О, каким испытаниям люди подвергают дерзких людей, мечтающих подняться над толпою. Вот такие-то минуты жизни стареют годами человека, это предел, на котором человек или удержится десницею бога, или падает в пропасть. Я наваливаю на себя тьму дела -- чтоб всегда быть занятым посторонним, а в свободное время ищу шума и людей. Минуй же, горькая чаша! Ибо этот шум и эти занятия -- это все одна ложка лекарства, растворенная в целом сосуде яда.
1-го ноября.