Но зато, может, страницы эти попались бы юноше -- он изверг, ежели кровь не выступит в ланиты и глаза будут сухи. -- Прощай! -- А ведь я, право, сумасшедший.
7 декабря.
Высочайшего повеления еще нет и, следствен<но>, до 12 или 13 дек<абря> ждать нельзя. Уговаривают меня праздники пробыть здесь -- но я сомневаюсь. Вчера я читал речь публично; хотя в ней большого толка и нет, но посылаю тебе (через папеньку) самый тот экземпляр, по которому я читал. Медв<едева> больна, ее положение ужасно; детей принять в казенное заведение) отказали.
Я сегодня утомлен от вчерашних рукоплесканий... Прощай, мой ангел-хранитель. Прощай. Целую тебя, твою руку.
Твой здесь и там Александр.
На обороте: Наташе.
133. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
9 -- 14 декабря 1837 г. Вятка.
9 декабря 1837. Вятка.
Ангел мой! Я ужасно утомлен; такое множество мыслей, проектов, и все это так быстро. -- Знаешь, как в летний день несутся гряды облаков: то покроют небо и сделается темно, то клок лазури выкажется, то примут форму чудовища, то чего-то таинственного, то окружат солнце -- и свет его еще сильнее от их тени. -- Это солнце, этот свет -- ты. А остальное несется вихрем, бурею; только оно одно тихо, спокойно смотрит с своей высоты. Часто думаю я о моей встрече с папенькой; да, тайна наша должна быть высказана. Мне становится тягостно жить без тебя; ты, ангел, посланный мне небом, должна быть беспрерывно тут. -- Жуковский читал "I Maestri" -- желал бы знать мнение поэта. Арсеньев отвечает на то письмо, что в конце генваря подастся представление обо мне государю от наследника. Посмотри, Наташа, как внезапно все переменилось; посмотри, эти надежды стали так близко, что их нельзя уже разглядеть, и как нежданно подкрались они... Я все еще отчетливо не понимаю эти слова: отъезд, Владимир, представление, отпуск. Я ровно ничего не делаю, сижу целые часы и думаю, беру книгу и ничего не понимаю.