6-е марта. Воскресенье.
Сегодня я отправлялся в Боголюбов, недалеко от Владимира. Там смотрел я тот дом, ту комнату, где 600 лет тому назад стонал в<еликий> к<нязь> Андрей, пораженный убийцами. Для меня эти живые памятники минувшего, эти трупы прошедшего прелестны. Даже то место показывают, куда кровь брызнула на стену. Потом пошел я в церковь по той же земле, в ту же церковь, куда ходил Андрей Боголюбский. Обедня еще не начиналась, пели молебны, я стал к окну и развернул книгу -- каноны-ирмосы на март месяц, я отыскал святое 3 марта, и вот канон богородице этого дня с чего начинается: "Явилася еси ширше небес". -- Да, ты шире небес явилась передо мною. Тогда я стал молиться, я был тронут глубоко, глубоко. Евангелие читали от Марка: "Погубящий душу спасет ю, погубящий меня ради разделит славу мою". Наташа, не то же ли я писал тебе вчера, я погубил мою душу в тебе -- я разделю славу твою. О как богата любовь, как богата! -- Знаешь ли, досадно, что не все знают о тебе, мне гадко говорить с теми, которые не знают о тебе, так, как христианину гадко говорить с жидом, не знающим Иисуса. Так бы всей толпе и сказал: "дивись!" Иду обедать к губ<ернатору>. -- Прощай, и вечером письмо, письмо!
Оно и пришло! Мы одно, -- вспомни свое письмо и перечитай мое -- те же мысли, те же чувства, местами те же выражения. И я не грустнее, а спокойнее стал, и я -- ну, нечего и говорить. Получила ли письмо от 5? Я твое письмо читал и перечитывал с каким-то особым, своим упоением. Но знаешь ли, до какой я степени баловень, -- я заметил, что оно писано не тем почерком, каким все письма, -- а тот почерк мне так дорог, так дорог, он-то приносил единственную утеху до 3 марта.
Я думал тебе отдать именно перчатку -- пришлю ее, пришли и пояс. -- И ты мечтаешь о Загорье, во всяком случае возможность видеться открыта. Как скоро явится необходимость, пиши просто: "Александр, в такой-то день, в таком-то часу будь у меня", -- и он будет. Только не употребляй во зло этого права, Аркадий подвергается меньшим опасностям от Мар<ьи> Ст<епановны>, нежели Матвей -- кой от кого посильнее М<арьи> Ст<епановны>. В Загорье же уж вовсе нет опасного. Папенька в последнем письме опять лавирует, хитрит, говорит, что, делая столько уступок для меня (каких это?), он сделает и эту после личного свиданья, -- а возле опять против. Итак, мы с ним поговорим после, теперь довольно. Я все это принимаю за согласие -- и довольно, он говорит, что благословение не есть согласие, -- о словах я не стану спорить. Княгине писать не велел. Жду в будущем письме новых подробностей много, много.
Увидь во сне 3 марта.
Да, послушай, насчет молитвы в 7 часов: я тебе писал, что неровность нрава моего почти не может склониться ни под что срочное, я десять раз забуду, а два раза буду от души молиться. Главнейшее же затруднение то, что я просыпаюсь по большей части часу в 10-м. Вот новое доказательство, как я избалован, возражаю ленью на чистое, прелест<ное> желанье твое. И так да будет -- молюсь и я в ту же минуту, как молишься ты.
Как не стыдно Emilie писать о приеме. Но только как она удивилась, как у ней дрожала рука, -- милая сестра Emilie, люблю ее много, а все-то это много ничего перед той любовью, но она этим не обидится; и Огарев пал перед тобою -- я ему это писал сам, и всё, и даже Александр.
Вот уж и терпенья нет теперь -- пояс, пояс, теперь буду день и ночь ждать пояса. А портрет, Наташа, портрет -- а то я не буду хорошо учиться, когда гуляю, буду в грязь ступать.
А уж о повести, о статье ни слова, милостивая государыня, вы изволите забывать авторское самолюбие!
7 марта. Поздно.